Все очень просто. Нормальное течение общественной жизни заключается в том, что одни люди являются хозяевами других, -- добровольно ли это рабство или принудительно, распространяется ли оно на частную жизнь или на коллективные судьбы, касается ли оно труда, времени, поступков или чувств, помыслов и желаний людей. Я отчетливо понимаю и хочу донести свое понимание до читателей: отношения господства-подчинения, складывавшиеся тысячелетиями, меняли свои источники, символику, форму, фрагменты, но оставались по своей сути теми же, представляя собой незыблемые основы любой цивилизации. Можно, скажем, задумываться о причинах войн, понимать, что они происходят из-за земель, рынков сбыта, дешевых "человеческих ресурсов", но нельзя отрицать, что протекают они уже во многом по своим собственным законам. И пути победы в войне имеют мало отношения к вызвавшим ее причинам. Можно также стремиться предотвратить все войны, ища способы изменения экономических основ жизни человечества. Но кто поручится, что из-за этого люди перестанут помыкать, управлять, командовать другими, навязывать свой порядок, раздражаться от их вида, запаха и убеждений, поучать, попрекать, порицать, поторапливать? А в ответ получать прямой удар в нос? Но хватит о войне.
Если общество столь постоянно в подобной характеристике, то не лучше ли, не принимая ее всем своим разумом, стремиться стереть такое общество с лица Земли? Нет, я хочу изменить общество.
Иерархизм в человеческих отношениях надо рассматривать в той области, в которой он проявляется, -- в области человеческой коммуникации. И лекарство от иерархизма -- искать там же. Не лекарство, конечно.
Человек, сообщество людей тотально вовлечены в сеть взаимоотношений и коммуникаций с другими людьми и сообществами. Речь идет не только о повседневном -- служебном и бытовом -- общении, не только о том, что люди разговаривают и переписываются друг с другом, пожимают друг другу руки, отдают распоряжения, смеются, любят, ругаются, убивают, играют. Любое поведение, любая активность человека -- искусство, наука, труд, творчество, продукт деятельности, вообще любой социальный факт, произведенный людьми -- это вид, вариант высказывания, своеобразная реплика во всеобъемлющей полифонии социальной коммуникации. Даже не имея никакой подобной сознательно поставленной цели, человек (группа людей) всегда сообщает нечто другим и выказывает свое отношение к ним -- как правило, этим своим действием располагая себя и размещая других в иерархиях взаимосвязей. А действуя в данном направлении сознательно, он так или иначе настроен на предвосхищение возможных ответов, в том числе и на подтверждение определенного самому себе места. Цепь коммуникаций нескончаема. И не будем прерывать ее.
Складывающиеся в общение взаимные активности отнюдь не всегда носят характер прямого, непосредственного контакта. Чаще мы имеем дело с опосредованным общением, коммуникацией, проходящей через третьих лиц, установления, символы, средства вещания, предметы и проч. Иерархии, построенные на опосредованном общении, размыты, плохо видимы неподготовленным зрением и мутным, "замыленным" рассудком, их калечащее воздействие часто неочевидно, рассуждения на эту тему легко подвергаются общественному осмеянию.
Иерархии имеют много лиц и ликов; многие слова и понятия в любом языке, как выражающие простые желания и действия, так и описывающие общественную реальность, представляют собой краткие знаки более или менее обширных иерархических формул. Не только "президент", "парламент", "армия", "полиция", "контроль", "дисциплина", "команда", "начальник", "тюрьма", "наказание", "пытка", но и "социальная успешность", "красивая вещь", "избирательная технология", "звезда экрана", "респектабельность", "правило", "модный журнал", "общественное мнение", "кредит", "шоу" или "пиво истинно немецкого качества" с большей или меньшей очевидностью выражают суть общественного устройства как генератора и пленника тотального принципа доминантности. А сколь широк диапазон и велика вариативность властных и комплементарных им рабских тонов и интонаций!
Я говорю здесь не об издержках, а о системных (системообразующих) признаках общества, не об "ужасах" Тирании, Господства и Власти (как о них любят говорить, с большой буквы, придавая им некие отчужденные от нас самих демонические свойства), но об обычных вещах -- повседневном давлении, ущемлении, неравенстве, манипулировании, "влиянии" и т.п. -- и порождаемых ими многообразных злых, мучительных, надоедливых, усталых чувствах -- обидах, зависти, потере себя и раздвоенности, недомогании, тоске, страхе, чувстве мести, ощущении предопределенности, недостижимых мечтах и вере в бога. Эти чувства -- не в природе отдельных людей, причины этих чувств -- в природе существующих общественных связей. "Мотивация достижения" или "стандарт потребления", столь свойственные современному обществу явления и понятия -- всего-навсего удачно сформированные объекты манипулирования, поддерживающие в людях непродуктивное напряжение, которое выражается в обвинениях, фальсификации, чувствах превосходства и пиетета, презрения и соперничества, "подсиживании", культе предметов, морализаторстве, предательстве, лести и проч.
Общество иногда характеризуют как сеть властей, располагающуюся в виде пирамиды, элементы которой находятся в сложном взаимодействии поддержек. При этом реальной основой "больших" властей служит множество разных более мелких, в том числе "малых" и "рассеянных", властей, действующих, так сказать, на всем протяжении общества (73). Межличностных доминантных схем, в частности. Все в обществе построено на иерархической парадигме, но болезненные, травмирующие индивида свойства порождаемых ею линий межчеловеческой связи, безусловно, различны по своим масштабам и последствиям. Некоторыми случаями, кажется, вообще можно было бы пренебречь. Но не будучи одинаковыми, иерархии расположены к постоянным мутациям, могут перетекать друг в друга, меняя свои реальные или кажущиеся формы, они вообще, судя по всему, взаимозаменяемы. Сам принцип ползуч, как контрреволюция.
Мы живем в социальной среде, характеризующейся правлением одних над другими и соответствующим этому правлению нисходящим потоком инициатив и сложнейшим соподчинением. Некоторые справедливо полагают, что наше общество остается обществом господства меньшинства над большинством, колеблющимся между открытой диктатурой меньшинства и скрытыми формами его доминирования, замаскированными под "образцовую демократию".
Но очевидно, что при общинных и коммунистических формах социального устройства, представляющих собой, если они остаются таковыми в действительности, правление большинства, имеет место то же принуждение и подавление отдельной личности. Как отмечал еще Прудон, "во всякой общине труд, который должен бы являться для человека лишь естественным условием существования, становится человеческим велением и в силу этого ненавистным ... строжайше предписывается пассивное повиновение, совершенно несовместимое с мыслящей волей, и неукоснительное подчинение регламентам, которые по самой природе своей не могут быть совершенными ... человек должен отказаться от своего я, от своей воли, от своего гения и привязанностей и смиренно подчиниться интересам величия и неприкосновенности общины" (60).
Как и в предшествующие эпохи, наше общество разделено на классы, касты, сословия, занимающие разные положения в административной иерархии, имеющие различные экономические, идеологические, силовые ресурсы и возможности, что формирует отношения подчинения даже безо всяких сугубо командных схем. Низшие слои являются одним из ресурсов высших.
Собственность -- это и просто ресурс, которого может быть больше или меньше, а стало быть, при его помощи можно управлять, но она, будучи изначально формой и результатом насилия, обмана, мошенничества, также заключает в себе устойчивую модель мира, справедливого для одних и несправедливого для других.
Существуют возрастные и половые иерархии, а также социальные категории "нормальных" и "ненормальных", лояльных и нелояльных, "социализированных" и "асоциальных", находящиеся в отношениях неравенства и зависимости не только из-за накладываемых одними на других ограничений, в том числе и в доступе к полноте социального статуса, но и по причине навязывания им своих навыков, понятий, порядков. Расовые иерархии, построенные на лимитировании возможностей для выходцев с других территорий или на прямом насилии, периодически модифицируются, как бы обретая новое дыхание. Время от времени мы можем наблюдать вспышки новых видов европейского, американского, русского расизма, активно поддерживаемых или инспирируемых властями и оправдываемых, помимо обычного набора претензий, например, страхами за собственную безопасность и безопасность государства в целом, возможностью экологических катастроф, грядущим интеллектуальным и культурным обнищанием и проч.
Идеи всеобщей безопасности! Они нужны всего лишь для того, чтобы "это стадо" не переставало работать, потреблять, верить в силу и разум хозяев. Лучше, правда, если оно само займется своей охраной.
Конкуренция и диктат -- главные особенности локальной и мировой экономики, политики, ведущейся в регионах или на планетарном уровне. Способы достижения поставленной цели -- чаще всего давление и шантаж, называемые, правда, "братской помощью" или "борьбой за демократию". Состоятельные страны живут за счет своих экономических колоний, причем последним предлагаются "реформы", которые якобы позволят им подняться на высшие этажи мировой иерархии (в компанию "цивилизованных" государств), а на деле подключают к системам унификации и бесконечной долговой и технологической зависимости. Применяемая повсеместно политика "двойных стандартов" (в равной мере используемая и критикующими такой подход политическими оппонентами) -- это реализация циничного принципа "одним можно, а другим нельзя", свойственного не только "фашистской" модели социальной практики, но и любой идеологии.
В отношениях работодателя и работника, начальника и подчиненного в основном принята система нисходящих приказов и восходящих отчетов о своих действиях. Между ними существует субординация, система ступенчатого соподчинения с соответствующими каждой ступени режимами функционирования. Есть "служебная лестница", по которой можно передвигаться, чтобы увеличить свой нисходящий ресурс. "В офисе и на фабрике царит дисциплина и иерархия того же рода, что в тюрьме или в монастыре, -- пишет Боб Блэк. -- Работник -- это раб на полставки. Работодатель говорит вам, когда явиться, до какого времени не уходить и что делать в промежутке. Какую работу выполнять и с какой скоростью. При желании он может довести свою власть до оскорбительных пределов -- регулируя, если захочется, вашу одежду и количество разрешенных посещений туалета. За редкими исключениями, он может уволить вас по любой причине или вовсе без таковой. Он напускает на вас стукачей и непосредственных начальников, которые за вами следят, и собирает на вас досье. Возражения называются "неподчинением" (как будто работник -- это непослушный ребенок), и за них вас могут не только уволить, но и лишить пособия по безработице ... Послушание, намертво вбитое в людей на работе, выплескивается в семьи, которые они сами создают, воспроизводя таким образом систему дополнительным путем, а также в политику, культуру и все остальное" (10).
Армия и любая аналогичная ей военизированная структура -- крайний пример таких отношений, но также прототип, существенный элемент и отражение любого общества, характеризуемого как "дисциплинарное". Принцип дисциплины в таком обществе может распространяться практически на всех, но реализуется он в иерархии дисциплин, точнее, в пирамиде регламентов. В обществах любых типов для разных слоев населения фактически действуют различные своды правил.
Чиновники, начальники разных уровней, общаясь с обычными гражданами, не только распыляют чужое время, фиксируя на себе и своих функциях излишнее внимание, -- они заставляют становиться "на колени", вымогают деньги и услуги, наслаждаясь недолгим моментом своей власти над просителем. Они даже организуют фактическое пространство своего контакта как подобие пьедестала, зону священнодействия или хорошо оборудованный дзот. Это может прибавлять к ним почтения и вызывать чувство причастности к сакральному -- чувство, оправдывающее и "обезболивающее" унижение. В министерской или похожей вертикали чиновник склонен косвенно и даже бессознательно демонстрировать собственную значимость, замедляя на своем этапе прохождение тех или иных решений.
Люди часто прибегают к протекционизму как к способу борьбы со слишком сложными, излишне бюрократизированными и регламентированными иерархиями или, наоборот, с простой очередью. Заключая в себе некое отрицание сложившихся отношений, он представляет собой ни что иное, как иерархические пути их преодоления (и обращение "через голову", и оттеснение поступающих по правилам или конвенциям). Протекционистские отношения иногда почти полностью подменяют действующие правила, становясь альтернативной дисциплиной. Именно протекционизм, как известно из истории США, порой оказывается тем исключительным средством, которое стимулирует желанный экономический рост (77) и, соответственно, укрепление власти меньшинства.
В связи с проблемой низкой эффективности управленческие иерархии в государственных органах и деловых структурах могут подвергаться не только кадровым изменениям, но и другому регулированию и переделкам. Теоретики строительства современной власти с удовольствием отмечают "исчезновение иерархий", имея в виду, однако, вовсе не отмену самого принципа, а лишь появление "новых коммуникационных технологий", связанных с возможным упрощением вертикальных цепочек, рассредоточением центра, отказом по мере необходимости от традиционных ступенчатых схем получения информации. И постепенную замену традиционной механической бюрократии на власть символов. Управленческая власть преобразуется в сеть "ключевых отношений" и коалиций, в полотно мозаик и метамозаик, где каждая структура имеет свое временное место, обладая так называемым позиционным капиталом. "Власть изменилась, ушла от старой иерархии, создавая гораздо более подвижную, разнородную систему с постоянно меняющимися центрами власти" (70). Очевидная задача подобных перемен -- применение новых, более гибких моделей извлечения прибыли и реализации планов, заданий, приказов, а одновременно создание видимости открытости и деиерархизации. Точно так же современные стратегии захвата все больше используют разнообразные "непрямые" средства и "невоенные" акции, задействуя информационные каналы, экономические рычаги, стандартизирующие технологии -- идет война, но никто не говорит о войне.
Власть, особенно когда она носит организованный характер, для обыкновенных людей являет собой некое таинство; носители этой власти чаще всего основательно заботятся об утаивании своих подлинных мотивов и сокрытии многих поступков. Информационная закрытость более высоких ступеней иерархии -- обязательное правило поддержания самого вертикального принципа. Соответственно, таким порядком предполагается по возможности полная открытость, "просвечиваемость" более низких ступеней. Свою закрытость власть тоже умеет скрывать, точнее, прикрывать -- "вспышками откровенности", совместными празднествами, отчетными собраниями, пресс-конференциями и т.п. Иерархическим мероприятиям типа суда, церковной службы или, скажем, парада свойствен ритуализированный характер, а также торжественность, призванная вызывать ощущение высокой значимости творимого и чувство сопричастности ему на некотором отдалении.
Принцип иерархизма -- в природе и церквей, и самих религий, чья роль во влиянии на массовое сознание по-прежнему очень значительна. Породив "мораль отрешенности", религии Востока и Запада выдвинули идеал "безоговорочной любви". Когда же эта любовь предстает в качестве предписания, которое требуется выполнять, она превращается в авторитарный механизм контроля; и человек не только сам подпадает под власть идеала, но и хочет, чтобы ему подчинились другие (35). Как известно, религия, будучи одной из возможных идеологий, всегда представляет собой удобный инструмент государственного манипулирования массами; за ней закреплена и официальная функция "отдушины" от регламентов и предписаний светской жизни, тем самым она являет собой легальный, внутрисистемный способ бегства.
Деятельность средств "массовой информации" -- понятно, никакое не информирование, а прежде всего пропаганда, причем активно атакующая. Пропаганда ценностей, образов, критериев, поведенческих норм и эталонов, присущих действующим моделям общественных отношений. Стереотипов счастья. Именно через нее мы узнаем об "общественном мнении", давление которого обязывает нас некритически принимать новые указания сверху. Это мнение может быть и подготовлено, и подтасовано -- уже неважно. И может ли в обществе вообще существовать информирование? Разве что только как "осведомление". Важно, что многие люди подчиняются перманентному манипулированию, как правило, ничего похожего не осознавая. Обман и мошенничество, на которых строятся рекламные, PR и избирательные технологии, увы, откровенно опираются на некие расчетные величины невежества населения. Трюки массовых технологий рассчитаны на подчинение индивида авторитету, страх за собственную безопасность, мышление по аналогии и ассоциации, ложную "историческую память", ориентацию на символы спокойствия. Создается видимость равноправной коммуникации, диалога -- она-то и призвана убеждать людей, уставших от прямого насилия, в необходимости прислушиваться к "голосу разума".
Общество формирует внутри каждого своеобразные ментальные иерархии, на вершинах которых -- суперкачества и небывалые фонтаны успеха. Социальная машина продуцирует гнетущий культ персоналий; нашими устремлениями начинают руководить разнообразные "кумиры", мертвые и живые. Они не начальники, отдающие команды и требующие отчета, но эталоны и судьи, подчиняющие желания. Понятия "престижного", "модного", "приличного", "современного" и т.п. организуют, упорядочивают потоки потребностей, лишая их во многом хаотичной органической основы. Сами желания быть успешным, состоятельным, известным, а также модным, престижным, прогрессивным авторитарны, поскольку ориентируют на гонку и соперничество, на вытеснение и использование других, на жизнь за счет них и вопреки им.
Культура и наука -- это иерархии символов, кодов и стандартов, а также должностей, степеней и званий. Здесь "высокое" и "серьезное" (и в смысле структур "знаний", и в смысле персональном) так же подавляют "низкое" и "безосновательное" и вообще все неприметное и слабое, как и в остальном мире. Кажется все же, что они -- более свободные области общества, по крайней мере, в отношении возможностей действительного творчества. Но истинное порабощение участвующих в подобных видах деятельности (и ментальное, и физическое) начинается там, где эти сферы начинают служить какой-либо идеологии, превращаются в каналы добывания денег и экспериментальные поля для бизнеса, в средства усовершенствования политических манипуляций или технологий уничтожения.
Школа и университет, в задачу которых входит формирование целостного мировоззрения, базирующегося на авторитарных моделях мироустройства -- сюда входит и соответствующая интерпретация фактов, и ретрансляция определенных этических принципов и поведенческих стереотипов, и закрепление окостеневших норм языка и культуры, -- сами, как правило, устроены по авторитарному принципу. "Знания", предназначенные для адаптации индивида в иерархизированной реальности, передаются тем самым нисходящим потоком, а их "усвоение" контролируется плановыми или внезапными, как из засады, проверками, а также при помощи дисциплинарной системы отчетов и наказаний-поощрений (традиционная школа -- очевидный прототип конкурсов и фестивалей, где призов удостаиваются "ученики", хорошо усвоившие алгоритмы существующей культуры). Кроме того, "сам процесс социализации, по большому счету, был до настоящего времени авторитарным, основывающимся на идеологии, направленной на утрату личностного доверия к самому себе, ибо это остается самым простым и эффективным средством, дающим возможность контролировать поведение людей" (35).
С помощью государства общество вырабатывает правила и ограничения, осуществляет репрессии за нарушение запретов, вменяет своим членам разнообразные повинности, причем и то, и другое, и третье всегда применяется избирательно. Оно все тщательнее относится к отслеживанию индивидуальных "траекторий" поведения, которые тем эффективнее фиксируются, регистрируются и регулируются, чем лучше технологически оснащено общество. Верно сказано, что проблема техники и технологий -- это проблема средств контроля и принуждения. Я бы добавил: проблема науки вообще -- тоже. Маркузе в "Одномерном человеке" писал: "Никогда прежде общество не располагало таким богатством интеллектуальных и материальных ресурсов и, соответственно, не знало господства общества над индивидом в таком объеме. Отличие современного общества в том, что оно усмиряет центробежные силы скорее с помощью техники, чем Террора, опираясь одновременно на сокрушительную эффективность и повышающийся жизненный уровень" (45). Благодаря новейшим средствам контроль приобретает тотальный размах, охватывая прежде недоступные стороны и фазы индивидуальной и общественной жизни; его формы имеют скрытый, опосредованный, косвенный характер. При этом работая на интересы меньшинства, контроль, построенный на взаимодействии всех уровней иерархии, вовлекает в участие большинство. Доскональный учет "человеческого материала" корреспондирует с масштабным статистическим мышлением правящих структур, основанным на операциях с большими числами и разнообразными классификациями. Подсчет и членение людских ресурсов могут сколь угодно обосновываться "целями развития", но их всегда имеют в виду и на случай поиска резервных путей выживания самих элит или всего человечества. Когда у нас в доме появились мыши, моя жена сказала примерно такую смешную фразу: "Надо сначала наладить их учет, а потом уже придумать способ уничтожения". Еще я вспоминаю историю про бывших белых офицеров, которых победившая в Крыму советская власть призвала пройти поголовную регистрацию -- каждого добровольно явившегося заносили в списки, а затем расстреливали.
Труд, формально наемный, фактически не свободен -- и потому, что к самой идее подневольного труда и к функциям исполнителя чужих приказов (и также, отчасти наоборот, к функциям управляющего другими людьми) индивид подготавливается с малых лет разнообразными социальными институтами, и потому, что для последующего выживания ему практически не дается иного выбора. Он не свободен, разумеется, и в своих новых, отвечающих неолиберальным концепциям "партисипативных" формах труда (предполагающих участие работника в принятии решения), так как они сохраняют ту же зависимость от работодателя, но просто более "мягкую", гибкую и скрытую, и уж никак не избавляют работника от угрозы увольнения или понижения в должности. А так называемые автономные формы неизбежно контролируются постоянной угрозой массовой безработицы и свертывания производства.
Служа обогащению более высоких уровней иерархии, труд представляет собой отдачу времени и сил за вознаграждение, которое, однако, используется не столько на собственные нужды и нужды своей семьи, сколько на обогащение тех же слоев -- создающих стереотипные модели потребления, ложные потребности и новые товары для удовлетворения этих потребностей. Критики капитализма давно писали о механизмах искусственного создания потребностей, служащих целям увеличения объема продаж (см., в частности, 43). Как и производство, потребление также во многом становится принудительным, по крайней мере регулируемым, контролируемым и стимулируемым. Создается культ потребления, искусственный голод, разжигается азарт, провоцируется каждодневная зависимость от господствующей нормы.
Человек экономически подчинен множеству механизмов и институтов общества. Связанный массой цепей зависимости, он все время кому-то должен -- банку или магазину, где оформил кредит; арендодателю, собственнику жилья, ипотечной конторе; компаниям мобильной связи, кабельному телевидению, интернет-провайдерам; автомобильному сервису, врачам, юристам и еженедельной маникюрше; друзьям и организациям, которые сами должны друг другу и кому-то еще. Он вовлечен в многочисленные "дисконтные" отношения, накрепко привязывающие к тем или иным структурам, которые под видом благодеяния легко избавляют его от остатков полученного за труд вознаграждения. Он должен успевать за подорожаниями, инфляцией, разнообразными финансовыми переменами. Его святая обязанность -- платить всевозможные налоги и оплачивать сборы. Он, наконец, должен страховать себя, близких, имущество от пожаров, наводнений и революций. А насаждаемое через массовые коммуникации чувство постоянной угрозы только подталкивает индивида к включению в многообразные механизмы взаимодействия с обществом, его финансовыми, полицейскими, идеологическими институтами, к выстраиванию новых цепей зависимости и контроля. Человек и гражданин вообще все время что-то должен обществу и государству, и он наделен грузом обязанностей и обязательств, давление которых равносильно расписанию, приказу.
Давление общества, его законов и привилегированных сословий создает изгоев, которые, однако, со временем могут обретать статус судей, непререкаемых авторитетов, некой персонифицированной совести.
Производство и потребление во многом унифицированы, стандартизированы; услуги разложены по "пакетам" и "корзинам"; человек, заменяемый элемент обезличенных вертикальных структур, уникален лишь как количество рабочей силы и желания, а также как сумма идентифицирующих цифровых кодов. Он вообще все больше цифроид, убежденный в удобстве, силе и правоте численных расчетов и обозначений. Стандартизация -- эффективное средство централизации управления при сохранении видимости развитой горизонтали и децентрализации власти. Менее стереотипная услуга обозначается как "индивидуальная" и имеет более высокую стоимость; "эксклюзив" не обращается к моей уникальности, он заигрывает с чувством моей исключительности. Чувство превосходства над другими, даже мимолетное, есть твердая ценность.
Это чувство, открыто проявляемое экранным героем, вызывает к персонажу зависть, возможно, как раз по причине такой открытости. Тайно мечтать превзойти кого-то или поставить другого в зависимость -- привычная неутоленная страсть. А уж незаметно "прищучить", поприжать, показав, "кто есть кто" и "кто здесь главный", -- совсем обыкновенная бытовая мелочь. Вопросы морали и общественного приличия часто связаны именно со степенью владения искусством помыкать, не вызывая повышенного внимания. Вообще-то повседневное использование другого человека в качестве средства -- обычай этого общества, правда, в последнее время все более интимный.
Можно лишь подивиться тому, с каким рвением и страстью люди, мучительно страдающие от унижений подчинения, готовы соперничать с другими за получение хотя бы крошечной доли власти. Или тому, как внезапно теплая радость находящихся под опекой господина может смениться холодной тоской при одной мысли этих людей о необходимости возложить на себя хоть какие-нибудь начальственные полномочия. Или тому, как может быть велико удовольствие вождя, усмирившего скучнейший за всю человеческую историю бунт с помощью набора новомодных лесбийских вибраторов.
Меня не интересует та теория социальных преобразований, в основу которой положены категории радости и удовольствия или какие-либо переменные индивидуального/коллективного состояния (типа "высвобождения злых страстей" -- см. 11) -- ибо тогда всему найдется свое оправдание. В том числе индивидуальной, а тем более коллективной воле, наощупь выбирающей мишени для "радостного" мщения. В том числе, разумеется, физическому насилию -- самому что ни на есть сконцентрированному моменту господства. И почему, если нам говорят, что власть -- это насилие, мы не вправе отвечать, что насилие -- это власть? И чем тогда сегодняшние рутинные и, конечно же, кровавые иерархии хуже череды беспощадных восстаний, не дающих хоть сколько-нибудь обоснованной надежды, что в "обновленном мире", рожденном ценой множества смертей, все опять не вернется на круги своя?
Ну ладно, скажут, нельзя ничем ограничивать, это авторитарный диктат. Пусть высвобождение и радость, своеволие и оргазм. Умные, правда, понимают, что не надо совсем уж так примитивно, и говорят, по крайней мере, о взаимности.
Я вряд ли полностью соглашусь с мнением, распространенным в среде противников насилия, что тактика устрашения и вооруженные нападения на представителей государственных органов только укрепляют государство, в смысле помогают ему (см., например, 50). Да, эти действия и в самом деле обычно активизируют ответные репрессивные меры, причем, как правило, по принципу массированного возмездия -- и жесточайшим образом карающего участников, и подрывающего функционирование налаженной подпольной сети, и затрагивающего непричастных. Более того, государство само прибегает к подобным действиям, когда требуется обосновать принятие тех или иных жестких административных мер. Акты протестного насилия, подлинные или инспирированные специальными службами, могут умело использоваться для того, чтобы посеять страх и укрепить сплоченность граждан и доверие к власти. В конечном счете, они совершенствуют системы выявления, контроля и предупреждения любой сопротивленческой активности, делая саму систему значительно более подвижной, более мощной идеологически, более привлекательной. Но по абсолютно верному, правда, нередко излишне прямолинейно толкуемому правилу "насилие вызывает насилие", репрессивное насилие государства неизбежно вызовет тлеющую ярость страдающих, интеллектуальное замешательство лояльных, разнообразные страхи исполнителей -- и все со временем отзовется. Изменяясь, государство укрепляет себя, чем, однако, не ослабляет, а, наоборот, совершенствует противодействие тех, кто учится видеть сокрытое за новым "фасадом". Да и не у всех случаи вооруженного сопротивления вызывают боязнь, многие понимают действительный героизм этих людей и когда-нибудь сами возьмут в руки оружие.
Вовсе не потому я отвергаю революционное насилие, что оно "может быть выгодно государству". Я отрицаю его даже не просто как средство угрозы, как вариант мести, способ мщения, чем оно чаще всего и является, а как провозглашаемый принцип переустройства общества и также как частную или локальную технику для осуществления этих целей. И думаю так исключительно из-за того, что не вижу никакой его связи с процессами созидания иного общества и иного человека. Я убежден в том, что разрушение "старого" общества и созидание "нового" -- во многих смыслах единый процесс преобразования, который не может и не должен быть разделен на два последовательных и самостоятельных этапа. Туда же, на свалку, и всякое "очистительное" варварство с его "позитивным" насилием!
Я уж совсем не говорю о тех, кто готовится к революции для захвата власти и создания "более справедливого" общества и государства. И о тех, кто пытается построить безвластное общество с помощью партии или армии. Этим я тоже не верю. И могу объяснить почему: будучи сброшена, власть-таки будет взята, а некие централизованные формирования, пусть даже возникающие стихийно, будут вынуждены охранять новую форму (бес)порядка от тех, кто -- если не они сами или кроме них -- захочет ее всячески использовать. Конечно же, как всегда, "временно". Но почему же те, кто согласен со мной в этом, уверяют нас, что смогут покончить с оружием раз и навсегда сразу же после победы над Капиталом? Какая глупость! И вообще: как путем насилия можно решить проблему окружающих нас повсюду "малых", "рассеянных" властей? Тем более что сами акты насилия и есть такая мелкая власть?
К тому же, полагают, наверное, что прямое давление, каковым является революционное насилие, честнее, благороднее, чем косвенное, "подленькое", виртуозное манипулирование власти? А революционное манипулирование vs прямой диктат?
Единственное, что достойно серьезного обсуждения в связи с проблемой применения насилия, -- его использование в качестве защиты от неизбежной опасности (вопросы о пределах необходимой обороны, допустимости превентивной защиты и т.п.). Обсуждения в том смысле, что, с одной стороны, невозможно не защищаться от покушения на твою жизнь и что, с другой стороны, "цели самозащиты" -- распространенная причина и обычное оправдание для нападения и установления диктатуры.
Отвращение к разнообразным формам существующей власти и персональная ненависть к обнаглевшим и тупорылым царькам (накатывающая на многих из нас при каждой с ними встрече) не должны заслонять собой понимания и предвидения неустранимости иерархических отношений после любых смертоносных революционных рейдов. Или, тем более, вероятности усиления, ужесточения господства, реинкарнации полномасштабного государственного диктата -- какие бы меры против этого (они же, как чаще всего бывает, -- и во утверждение этого) не предпринимались.
Мой тезис состоит в том, что предметом внимания теории, претендующей на изменение общества, должны стать не те или иные "враждебные" люди, сообщества, структуры или постоянно меняющиеся формы и источники неравенства, а сами по себе отношения между социальными субъектами. Иерархические отношения с их тоновым многообразием, на каких бы материальных или духовных основаниях в данный момент времени они ни базировались и где и как бы они ни проявлялись. Необходимая и достаточная цель -- их повсеместный развал, а с ним и изменение человека. В конечном счете, аннигиляция самого иерархического принципа и постепенное коренное переустройство основ цивилизации. Творчество и любовь -- для простоты. Безумие -- для ясности.
Отношения господина и раба характеризуются их всегдашней бескомпромиссной разъединенностью в любой деятельности; здесь уместна констатация, подсказанная сложными для меня рассуждениями Гегеля: каждый из этой пары делает для другого не то, что делает для себя самого. Но принципиальная конструктивная особенность (особенность конструкции) отношений господства-подчинения состоит в их взаимодополняющем характере. Проще говоря, обе взаимодействующие функции неразрывно связаны между собой своими сущностями -- как нет раба без господина, так и нет господина без раба; понятие и функция господства определяемы относительно понятия и функции рабства и наоборот. Данное несложное рассуждение -- совсем не отвлеченное, умозрительное построение: в социальной жизни реализуется действительная обоюдная зависимость, в том числе, разумеется, и хозяина от своих вассалов, начальника от подчиненных. Оно касается и правящего меньшинства, что бы там ни говорили о его стремлении полностью отгородиться, говорить на своем языке и т.п. Речь, скорее всего, может идти лишь о его физических попытках существовать неким отдельным "миром", но сам "мир" меньшинства так или иначе будет находиться в зависимости от работающего на него и приносящего ему доходы "мира" большинства, даже при хорошо отработанных технологиях его отчуждения от "низов". "У тирана для надзора за людьми есть только их же глаза и уши, а для их угнетения -- только их же руки, которые они отдают ему на службу" (28). Другое дело, что рассматриваемые зависимости разного рода и качества: зависимость раба -- роль средства, инструмента в действии, осуществляемом господином; зависимость господина -- определяемость результата действия работой инструмента.
По мнению М. Вебера, "понятие отношения господства не исключает того, что это господство возникло путем формально свободного договора: таково господство работодателя над рабочими, проявляющееся в трудовых распорядках, сюзерена над добровольно подчинившимися ленным отношениям вассалами. То обстоятельство, что повиновение с помощью военной дисциплины формально "не добровольно", а с помощью фабричной дисциплины формально "добровольно", ничего не меняет в том факте, что и фабричная дисциплина есть подчинение господству" (15). Категория добровольности, однако, может быть рассмотрена не только под данным вполне понятным углом зрения, то есть как некая иерархическая фикция, а совсем в ином ключе, если иметь в виду, что у людей всегда остается труднейшая возможность полного непослушания. В этом смысле подчинение и послушание представляют собой добровольный выбор. "Рабство бывает только добровольным, -- утверждает Р. Кайуа. -- Какого бы рода ни была власть -- светской, военной или религиозной, -- она существует лишь как следствие согласия с нею. Дисциплина в армии образуется не могуществом генералов, а послушанием солдат. На каждой иерархической ступени встает одна и та же проблема: как маршал, так и капрал бессильны, если их подчиненные, более многочисленные и лучше вооруженные, откажутся исполнять их приказы" (28). Кайуа в целом прав, и прежде всего он прав, когда имеет в виду коллективную добровольность, подразумевающую возможность коллективного отказа: если все или хотя бы многие сразу одновременно перестанут подчиняться власти, то власть неизбежно рухнет или, по крайней мере, окажется бессильной в использовании прежних способов принуждения. Групповой или массовый отказ от подчинения потому и означает возможность разрушения прежних иерархических отношений, что, будучи, как мы говорили, зависимым от раба, господин лишается выбора. Именно на данном механизме построены многие сопротивленческие и революционные практики. Скорее отсюда, нежели из представлений о большинстве, обладающем большей силой (в том числе вооружениями), чем меньшинство, должна проистекать идея коллективности (необязательно организованности) революционных действий. Однако другая проблема состоит в небольшом, по сути, отличии таких революционных стратегий от стратегий власти -- и там, и здесь мы фактически имеем дело с давлением, шантажом, поведением "хозяина положения". Хотя, конечно, "справедливость" шантажа правящего меньшинства со стороны бесправного большинства обычно вроде бы вызывает меньше сомнений. А бесправного меньшинства со стороны правящего большинства?
Индивидуальное же подчинение менее "добровольно", если иметь в виду цепи, которыми связан каждый индивидуально (включая давление на него послушания других -- практически каждый постоянно живет с ощущением нажима со стороны большинства), и то, что в одиночку он практически беспомощен. Сугубо индивидуальный отказ скорее решает проблему личного самоопределения, чем задачу разрушения иерархии, за исключением того -- и это немаловажное исключение, -- что он может служить примером стойкости для других и "проводником" в массовый отказ, а также вызывающим образцом непокорности для власти.
На добровольность подчинения надо бы взглянуть и с другой стороны -- с точки зрения удовольствия нахождения под властью, "любви" к подчинению, по поводу которой порой высказываются беглые соображения. Эти чувства определенно распространены и связаны они, без сомнений, с индивидуальной или субкультурной спецификой, восходящей к тем же общественным механизмам подавления личного. И, говоря упрощенно, здесь мы можем иметь дело с чем-то, похожим на удовольствие от осуществления власти, "генетически" ему родственным (хотя я не хотел бы прямых параллелей с садизмом и мазохизмом). Если иметь в виду крайние формы подобной взаимосвязи, то нельзя исключать из рассмотрения и полностью дополняющие друг друга чувства удовольствия и господина, и раба. Тогда, конечно, рассуждение, заимствованное мною из гегелевских текстов, может оказаться не совсем верным -- хотя нет, разве получающий удовольствие от власти господин желает того же удовольствия рабу, общего с ним удовольствия? Отношения власти в мире становятся все более косвенными, и я думаю, что этот процесс постепенно элиминирует удовольствие подчинения, по крайней мере, в его прямом, часто персонифицированном варианте. Но власть действительно, как считает Фуко, не стоит рассматривать только в терминах подавления, она по-своему притягательна (73) -- привлекательность власти, даримые ею подарки, предоставляемые ею знания и защита "прилепляют" субъекта к власти. Кроме того, а скорее, прежде всего, люди, по верному замечанию Блэка, "приучены к иерархии и психологически порабощены. Способность к независимому существованию атрофирована у них настолько, что страх свободы -- одна из немногих фобий, имеющих под собой реальную почву" (10). Проблема любви и привычки к власти -- исключительно вопрос просвещения (не только, конечно, книжного, но и практически ориентированного), если говорить о чем-то, что должно быть противопоставлено этим архаичным чувствам.
Но вернемся к тому, что начальники, пастыри и продавцы все же нуждаются в подчиненных, пастве и покупателях как инструментах своей деятельности. И если в дисциплинарной ситуации власть больше опирается на прямую силу, угрозы, принуждение, ритуал, то в скрытом, косвенном варианте (что, скорее, характерно для социальных организмов с более развитой технологией и усовершенствованной этической практикой, и это общее будущее) она осуществляется с помощью множества специальных механизмов и процедур, рассчитанных на участие и содействие индивидов и групп. Помимо трудовой деятельности, имеющей, как я уже отмечал, условно-добровольный характер, человек, как и любая "социальная единица", вовлечен во множество демократических, по видимости, отношений, он обязательный элемент многих не имеющих прямой связи с принуждением и администрированием, но от этого не менее иерархических по своей природе и целям процессов -- его в них задействуют, на него в них рассчитывают. Без него они несостоятельны. Это все что угодно -- участие в политических партиях и вообще политическая деятельность, включая голосование и вовлеченность в постоянное обсуждение политических взглядов в бытовом общении; гражданский и уголовный процесс, где он -- свидетель, присяжный, зритель, доносчик; всевозможные опросы, "интерактивные" проекты и программы, формирующие "общественное мнение", используемое как инструмент давления или бизнеса; вклады в банках, покупка акций, открытие кредитов, участие в лотереях, покупка рекламируемых товаров, страхование жизни и имущества; потребление политической и бизнес-пропаганды средств массовой информации, интернета; участие в разнообразных шоу и благотворительных мероприятиях, коллективных и "клубных" акциях, конкурсах, фестивалях -- корыстно ссужаемых ему развлечениях; принятие выгодных предложений по найму; получение регалий и премий; творческая работа в рамках или под эгидой институтов, учреждений, творческих союзов, участие в литературном, научном, образовательном процессе (в критике, присуждении степеней и званий, конференциях и круглых столах, продвижении произведений и кадров и т.п.) и т.п.
Властям любых уровней именно для разработки новых технологий вовлечения в контакт, а также новых норм и стандартов, всегда нужны (полит)технологи, художники, интеллектуалы, журналисты, актеры -- разнообразные проводники знаний, образов, алгоритмов и поводыри для подслеповатых граждан с нижестоящих ступеней. Технологии нуждаются в том, чтобы их проглатывали! В современном "развитом" обществе власть одних людей над другими все чаще основана на своеобразном "добровольно-принудительном" участии и соучастии в ее бесчисленных проектах -- система властей устроена так, что включение в иерархию и содействие ей несут ореол привлекательности, материальных и моральных преимуществ. Это не совсем то "участие" и "партнерство", о котором любят говорить идеологи буржуазного строя, чтобы убедить нас в отсутствии противоречий между трудом и капиталом, хозяевами и работниками, но определенная связь между ними есть. Иерархические механизмы постоянно переналаживаются терминологически и содержательно. Властные структуры многое делают для того, чтобы привлечь внимание людей -- они, по существу, все настраиваются по принципу интерактивных проектов, где обычным людям отводится роль зрителей, активных сотрудников и одновременно жертв. Они навязывают им свое общение, как это делает торговый агент, коммивояжер, с которым не надо встречаться глазами или жать ему руку, потому что ты неизбежно попадешь в зону обволакивающего тебя, засасывающего, как в водоворот, прагматического контакта. От такого общения можно и нужно отказываться, но еще лучше его вовсе игнорировать -- без истерики и с полным самообладанием.