К вариантам отказа, то есть сопротивления, отрицания власти, я отнесу разнообразные боевые практики, нарушение функционирования механизмов власти и политику шантажа; демонстрирование несогласия, ложь и критику; стратегии терпения, неучастия и пассивного протеста; обособления и автономной жизнедеятельности; снижения, обнажения и переворачивания иерархий. Прикладная эффективность этих оборонительных, порой контратакующих, нередко локальных видов активности бывает весьма ощутима, но в них обычно с трудом различимы реальные пути преобразования общества -- и из-за частичности, сектантской фрагментарности, непоследовательности многих из них, и, главное, из-за их протоавторитарных или иерархических свойств, их болтаниях внутри иерархического поля. Я уже не говорю о том, что практически каждый организованный протестный проект выдвигает альтернативную власть в виде комитетов, центров координации и проч., обладающую и законодательными, и исполнительными, и даже судебными функциями. А иногда такая деятельность скорее напоминает некий магический ритуал по отгону опасности, чем реальное противодействие.
Вероятно, идея неприемлемости любых иерархических средств для построения общества равенства прозвучит здесь уже не в первый раз, но для меня важно подчеркнуть, что средства не могут оправдывать цель, какой бы благородной, достойной и убедительной эта цель ни была. Я опираюсь вовсе не на моральные соображения, а на понимание и знание того, что всякое средство имеет постоянное свойство превращаться в цель, подменять ее собой, отодвигая или упраздняя достижение первоначальных, общих задач. Этот механизм, известный как "сдвиг мотива на цель" (целью в данной системе понятий называется, напротив, промежуточная задача, а мотивом -- общая, соответствующая смыслу деятельности), объясняет возникновение новых видов деятельности, разворачивающихся из структурных элементов старой (подробнее см. 40). Именно в результате его действия незаметно возникают новые режимы, происходят со временем "странные" перемены в людях, обнаруживаются неясные метаморфозы в общественных движениях.
Отчасти и поэтому же, кстати, проблему иерархий невозможно окончательно решить никаким реформированием, никаким их низведением до "ничтожного" уровня путем применения ограничивающих иерархии законов, поскольку такие законы сами становятся властью, во имя которой осуществляется новое принуждение. Помимо того, что принуждение при современной демократии власти склонны называть чем угодно, но только не принуждением, нынешняя "прогрессивная" форма правления являет собой силу, которая ради провозглашаемого ею принципа всеобщих прав готова лишить элементарной свободы любого.
Под боевыми практиками я имею в виду прежде всего применение вооруженного и невооруженного насилия -- всевозможные радикальные формы бытовых конфликтов, действия, направленные на уничтожение или захват представителей администрации, а также все то, что принято называть бунтом, мятежом, восстанием, партизанскими действиями, военным сепаратизмом, или что имеет отношение к тактикам устрашения власти (захват заложников, акции массовой расправы и проч.). Но это также захват и разрушение объектов власти, собственности и каналов связи. Обыкновенно являясь элементом тактики и условием эффективности восстаний и революций, такая активность -- в качестве фрагментарных или систематических гражданских атак -- часто используется в повседневной сопротивленческой деятельности как попытка точечно и методично "выбивать" из функционирования те или иные элементы властных систем. Нападениям могут подвергаться производственные, административные, финансовые и информационные ресурсы, соответствующие технологии. Это, скажем, не только уничтожение объектов частной собственности и порча оборудования, но и компьютерные вирусы, нарушающие функционирование банковских, оборонных или других систем, или просто опустошение кассы. Если рассуждать отвлеченно, кажется, что разрушение технологий, в особенности отвечающих за информационный, законотворческий, рекламный или зрелищный сервис, имеет неплохие возможности и перспективы. Или вообще иногда кажется -- взять да и отключить все электричество! Но нет, тогда всем серьезно не поздоровится. Так устроено.
Функционирование властных механизмов разрушается и таким методом, как "раздача", при которой, вопреки принятой системе распределения товаров и услуг, производимое раздается свободно, услуги отпускаются по заниженным расценкам или бесплатно. В подобных акциях порой видят предвосщихение свободного социального порядка (50), однако стоит иметь в виду, что их действительный смысл, помимо обязательного удовольствия от альтруистического поведения, все же в давлении на администрацию и удовлетворении своих требований.
Власть могут подвергать давлению и множеством других, в том числе пограничных с указанным, способов. Нерадивое исполнение или неисполнение обязанностей, возложенных на работника, участника коллектива, члена семьи и т.п., способно играть роль средства для изменения своего положения. Такой тип шантажа уместен либо при особой ценности, незаменимости протестующих, либо при массовости подобных действий. И то, и другое лишает хозяев выбора хотя бы на какое-то время. Нет смысла специально углубляться в детали, но, скажем, при очень масштабной забастовке, к примеру общенациональной, есть всегда больше уверенности, что административные органы пойдут на уступки, ощущая угрозу серьезных финансовых потерь. В других, локальных или частичных выступлениях при таких же требованиях более вероятно неподчинение давлению и ответное применение жестких мер (увольнения, аресты и т.п.). Голодовки или попытки публичного самосожжения апеллируют и к уникальности индивида, и к абстрактным гуманитарным ценностям, и к общественному мнению, на воздействие которого они тоже рассчитаны. Похожий на них демонстративный суицид, применяемый в семье или в любовных отношениях, используется и как средство против межличностной власти, и как средство ее утверждения, что особенно ярко показывает однозначно иерархическую суть таких тактик сопротивления.
Еще один (возможно, самый распространенный в мире) способ отрицания власти -- это отрицательное суждение, или высказывание несогласия. Разница между простым "я против", сказанным начальнику по службе, и людьми, вышедшими на улицу из-за принятия какого-то нового ограничительного закона, в каком-то смысле невелика. Однако надо учитывать то обстоятельство, что последние обычно стремятся использовать определенный путь давления, апеллируя к общественному мнению, используя для этого средства массовой информации, и т.п. Фактически так же действует механизм отрицания через публичное символическое насилие (сжигание чучела или забрасывание гнилыми помидорами). Еще применяется уничтожение символа, знака или нарочитое использование других -- альтернативных, раздражающих, провоцирующих.
Сопротивленческие техники так же взаимозаменяемы, как и сами иерархии. Несогласие с мнением или позицией имеет возможность перерастать в боевую активность, если, к примеру, оппозиционное мнение подвергается гонению или демонстрация встречает заслоны на своем пути. Или, если это мнение благосклонно выслушано -- в частичный отказ от требований, в пересмотр позиций, в компромисс. Логика отрицания следует за логикой утверждения, а та учитывает "обратную связь".
Более развернутое "нет" -- критический разбор. Критика, если она носит вполне аргументированный характер, обычно имеет своей целью не свергнуть, не отринуть, но переубедить. Критика как отражение неприглядных сторон объекта обнаруживает в себе, прежде всего, корректирующие задачи. Можно сравнить ее с одним из методов психотерапевтической коррекции, при котором человеку неожиданно показывают его самого, снятого видеокамерой -- говорящего и двигающегося. С одной стороны, критика -- это, как правило, попытки усовершенствовать, смягчить иерархию, к чему та и приходит, приняв замечания оппозиции; с другой стороны, даже частичная или эпизодическая критика может быть воспринята как посягательство на некие основополагающие принципы, как угроза существованию иерархии и подвергнута репрессии.
Радикальная критика (я говорю, разумеется, не только о жанре "критики"), действительно пытающаяся раскрыть максимум правды о любой власти, препарировать ее тело и разобрать до мелочей механизмы ее функционирования, -- это, по сути дела, уже глубинный анализ, не отрицание, а проникновение. Это реальный и необходимый путь к принципиальному преобразованию общества. Наверное, близкий путь -- радикальная сатира (я имею в виду, конечно, не только "сатирические" произведения), предъявляющая обнаженный организм иерархического явления не посредством логического рассуждения, а через инструменты озарения и художественного сопоставления.
Culture jamming ("глушение культуры"), современные художественно-политические акции, направленные на обнаружение подлинных (иерархических) смыслов культурных символов (прежде всего рекламных плакатов), скрытых под наслоениями эвфемизмов, близки к пародированию, так как, вмешиваясь в пространство своего предмета, они несколько изменяют предъявляемый потребителю смысл, обостряя, утрируя его и тем самым достигая комического и обнажающего эффекта. Немаловажно, что исполнителей акций со всей очевидностью радуют и финансовые ущербы, наносимые рекламирующим свои товары корпорациям. Фактическим прототипом этой техники служит detournement, изобретенный французскими ситуационистами метод уничтожения первоначальных смыслов в элементах среды обитания, служащих власти, и наделения их новыми смыслами. Смыслообразующая часть этой техники, на мой взгляд, отбрасывает ее назад, поскольку возвращает нас как раз к тому, чем специфичны любые иерархические стратегии. Гораздо важнее и увлекательнее последовательное обессмысливание символов, элементов среды, социальных ситуаций. Но об этом мы будем говорить несколько позже.
Считается, что высмеивание порой сильнее бьет по власти, чем строгий анализ и критика ее действий. Возможно, это так, и подобный эффект получается из-за способности смеха, пародии оказывать внезапное "снижающее" действие, мгновенно перемещать находящегося наверху иерархической лестницы в самый ее низ, на короткие секунды пробивая толщу поддерживающих иерархию смыслов. Смех противопоставлен серьезному тону, мнимой разумности любой иерархической -- систематизирующей, классифицирующей и квалифицирующей -- культуры, любой стабильной, упорядоченной и упорядочивающей смысловой системы. В давних представлениях внеофициальные, то есть, попросту, народные формы смеха связывались с бесовством, с преисподней, и, выступая в качестве силы, оппозиционной церкви, они могли подлежать запрету (53). Очень важно отметить, что "народной смеховой культуре" часто свойственно саморазоблачение, снижение образа самого смеющегося, что вообще является необязательным атрибутом юмора, способного вмиг возвысить адресанта над адресатом.
"Низовые" культуры, языки, жанры искусства во все времена были подчинены "высоким" -- церковному и аристократическому красноречию, официальному и салонному искусству, культуре привилегированных сословий. Введение просторечия, "языка улицы" в язык литературы, искусство "диких", "мусорное" и "примитивное" искусство, граффити, доморощенная философия и, в какой-то мере, самиздат -- все это обратные предыдущим ("снижающим") "возвышающие" технологии протеста. Часть из них может приобретать особый субкультурный статус, быть предметом недолгой моды или специфического культа. Многие из них почти мгновенно создают свою эстетику, и отдельные виды таких технологий, будучи присвоены сначала элитарной, а потом массовой культурой и отношениями коммерции, становятся диктующими новые критерии образцами "высокого".
Праздник и карнавал, представляющие собой легитимные способы разрядки, "высвобождения злых страстей", в своих классических формах характеризуются антииерархическим переворачиванием, инверсией всех социальных отношений и ролей. Это, как отмечает Кайуа, "праздничный антракт, время вселенского смешения ... когда мировой порядок отменяется. Оттого в это время позволяются любые эксцессы. Следует вести себя вопреки всяким правилам. Все должно делаться навыворот". Греческие кронии, римские сатурналии или вавилонские сакейские празднества включали в себя обращение социального строя. "Рабы трапезничают за господским столом, отдают господам приказания, насмехаются над ними, а те им прислуживают, повинуются, терпят от них дерзости и выговоры. В каждом доме образуется как бы государство в миниатюре: высокие должности преторов и консулов отдаются рабам, и те отправляют свою недолговечную пародийную власть" (28). Очевидно, что рассматриваемый вариант общественного протеста означает временное выстраивание альтернативных, противоположных иерархий, служа своего рода символическим сопротивлением в рамках общего иерархического принципа. Интересно сопоставить тип карнавальной инверсии с применявшимися у славянских народов техниками символического сопротивления "нечистой силе", которые заключались в выворачивании наизнанку одежды, переворачивании предметов, движении задом наперед, переворачивании слов и фраз (38). Интересно, но до конца не понятно.
Теперь посмотрим на классические в сегодняшнем понимании доктрины ненасилия (Толстой, Ганди), не углубляясь в их религиозные основы. В них -- при всех их отличиях друг от друга -- можно увидеть ряд существенных для любых стратегий преобразования общества соображений: идеи несовершенства личности и необходимости ее внутреннего преображения; понимание принципа "насилие порождает насилие" как универсального закона социальной жизни; мысль о временности блага и вечности зла, приносимых насилием; формулирование важнейшего морального постулата "ты должен ненавидеть грех, но не грешника". На практике как формы сопротивления институтам власти последователями этих учений в числе прочих применялись методы безынициативного послушания, что интересно и, думаю, перспективно в качестве социальной техники, поскольку власть, особенно современная, обычно рассчитывает не только на исполнение команд, но и на проявляемую подчиненными энергию и хватку, на их идеи и изобретения.
Но в этих доктринах отражены и идеи жертвенности и самопожертвования, пассивного терпения, не-защиты от насилия, которые разделяет с проповедью всеобщего конформизма только лишь высказываемое тут же отрицание насилия любой власти и которые сами по себе являются культообразующими. Ряд рассуждений Ганди построен на фактическом подтверждении иерархического принципа и на структурировании возможных действий как оппозиционных в пределах его пространства, что всегда чревато прямым иерархизмом. Я имею в виду и его соображения о преимуществах компромисса над столкновением, характеризующие тактику движения во многом как дипломатию, и понимание ненасилия в качестве наиболее эффективного средства сопротивления, в чем явно просматриваются логика и критерии военной стратегии, и, наконец, его уверенность в категориях успеха и моральной победы, а также обязательный расчет на привлечение общественного внимания к проблеме, а следовательно, на использование механизмов давления.
В практике мировых протестных движений широко известны различные пацифистские коллективные и индивидуальные стратегии, связанные, прежде всего, с отказом от участия в военных действиях, от призыва на военную службу, с борьбой за разоружение. Им во многом родственны антивыборные стратегии или активности, связанные как с пропагандой "протестных" форм голосования в период различных избирательных кампаний или с призывами к бойкоту выборов, так и со стихийными неявками, порчей бюллетеней, голосованием "против всех кандидатов". И то, и другое -- применение принципа несотрудничества с властью, неучастия в ее мероприятиях, носящее, однако, вполне ограниченный характер.
Как известно, определенной формой обособления от общества является использование отличного от действующего и принятого, собственного языка (например жаргона). Его "ненормативность, закрытость и относительная внутренняя стабильность в сочетании с общей динамичностью -- следствие борьбы отдельных слоев общества за выживание, за сохранение корпоративной целостности, противопоставленной напору цивилизации, гнету властей, давлению официальных стандартов, либо просто средство манифестации истинной или мнимой обособленности" (76). В любом случае, здесь мы имеем дело с альтернативной субкультурой, как и всякая культура, структурированной по иерархическому принципу и существующей в качестве стабильной знаковой системы.
Более развернутые формы неучастия охватывают широкий спектр институтов и отношений власти, характеризуясь либо полным уходом от общественной ("мирской") жизни в скитания и отшельничество, либо попытками устройства автономных форм существования и жизнедеятельности внутри общества: отказом от собственности, официальной работы и найма жилья, от пользования банками и деньгами, от обращений в государственные органы и проч., а также альтернативными видами творчества, занятиями и развлечениями. Автономизм в определенном смысле напоминает монашество, конечно, если абстрагироваться от таких существенных атрибутов последнего, как служение религиозному культу и включенность в обширную систему почти независимой от государства власти. Но у автономизма и в целом анархического проекта есть своя субкультура и способы репрезентации в общественном сознании. Для этой субкультуры характерны культы бедности и почитания мертвых героев, сложившийся "образ врага", идейный жаргон, сакрализация любой альтернативности, нарочитый антииерархизм и утрированный коммуникативный пуризм, проявляющийся в форме отказа от общения с людьми, имевшими (даже случайный) контакт с "врагом". Впрочем, последнее вообще свойственно интеллигентской субкультуре с ее латентной, но часто запоздалой и нарциссической оппозиционностью.
Демонстративный антииерархизм проявляется и в своеобразном сексистском антисексизме, и в осуждении, например, любого непсевдоэгалитарного коммуникативного поведения. Здесь можно встретить и совсем комичные явления -- антииерархическое по происхождению вегетарианство или отрицание заглавных букв при письме -- того же свойства. Для сравнения приведем описание некоторых практик джайнских аскетов, придерживающихся бытующей со времен Древней Индии доктрины ненасилия -- ахимсы: "... чтобы даже случайно не умертвить какую-либо мошку, джайны носят полотняную повязку на лице; чтобы не наступить на дождевого червя или жука, метут дорогу перед собой специальной метлой. Они не возделывают землю, дабы не повредить случайно плугом кого-либо, живущего в почве ... Нечего и говорить, что джайны соблюдают строгую вегетарианскую диету" (63).
В этом месте я вспомнил про довольно мерзкого человечка, плоть от плоти окололитературной интеллигенции, вымогателя чужого наследства и любителя таскаться по судам, который нередко хвастался, что очень не любил советскую власть и свой личный протест видел в том, чтобы ни разу не употребить в своих писаниях слово "советский".
У тех, кто связывает феномен власти исключительно с институтами государства или иными официальными установлениями, с традиционной культурой, явно отсутствует понимание того, что репрессивность заложена и в отрицании и, особенно, в субкультуре отрицания. Развитие этой, как и любой другой, субкультуры приводит к закреплению и абстрагированию значений, к их своеобразной иерархизации, в конце концов, к власти значений над предметами и людьми. Диктат знака, значения как раз и есть вполне совершенный способ современного контроля и управления.
Хочу напомнить о многообразных формах стихийного пассивного сопротивления, выраженного в простой лени, неуплате налогов, молчании во время допроса, неявке на коллективные и государственные мероприятия, а также характерном для детей защитном механизме против своеволия взрослых -- отстранении от общения с близкими, отказе от пищи, от игр, немотивированном отказе от выполнения требуемых действий. Более активная оппозиция может проявляться в постоянной лжи и дезинформации. Для ребенка, к примеру, систематическая лживость служит защитным механизмом против норм и требований взрослых, выражая некий стихийный протест против навязываемых ему (ложных для него) значений. Ложь как техника сопротивления обладает такими очевидными преимуществами: относительной непредсказуемостью, непосредственной направленностью на смыслообразующие техники власти и нерепрезентированностью в качестве лжи -- в отличие от многих прочих методов, открыто манифестирующих себя в качестве себя самих. Хотя надо понимать, что дезинформация -- в то же время и обычная тактика военных и шпионских рефлексивных игр.
Назвав неповиновение господству, уклонение от сотрудничества с властью "великим отказом" (45), Маркузе по сути сформулировал некую общую сопротивленческую парадигму, постулирующую необходимость в грандиозном противостоянии действующим общественным институтам, в оппозиционной активности, равной системе властей по силе и масштабу. Правомочность этой идеи оспаривать трудно -- но только если принять саму идею противоборства как пути преобразования общества в мир без иерархий. Идея равносильного противостояния имеет совершенно определенное свойство -- в конечном счете вынуждать, подвигать сопротивляющуюся сторону к структурному, а возможно, и содержательному сходству с другой, к обязательной симметричности, к незаметному поначалу внутреннему перерождению, вычерчивая и обособляя в ней сугубо иерархические характеристики, вычленяя новые виды деятельности, наиболее пригодные для конфликтного типа взаимодействия, образуя языковые формы и формулы, понятийные и поведенческие конструкции, соответствующие логике замещаемого мира. Этот механизм старательно превращает прежних революционеров в новых хозяев, борцов с культурой -- в ее адептов, непримиримых критиков любого господства -- в сочинителей оскорбительных ярлыков и пропагандистов "спасительного" насилия, пустынников -- в создателей и проповедников альтернативной системы власти. Не поддаваться такому течению жизни могут немногие, и тех, в конце концов, помещают в пантеон героев и мучеников. Образцы непокорности становятся символами величия.
Неучастие в отношениях власти все же должно быть понято значительно шире, чем бытующий повсеместно самоуспокоительный примитивный изоляционизм. Проблему неучастия следует интерпретировать как необходимость радикального удаления от иерархического принципа и пронизанных им элементов жизни. Хардт и Негри пишут: "Если в дисциплинарную эру важнейшим понятием сопротивления был саботаж, в эру имперского контроля им может стать бегство. Если "бытие-против" в период современности зачастую означало прямую и/или диалектическую противоположность сил, то в постсовременности "бытие-против" будет действенным в несимметричной или диагональной позиции. Битву с Империей можно выиграть, оставив поле сражения. Это не бегство куда-либо, это лишение власти ее пространства" (74). Эту мысль, несмотря на несколько дезориентирующую терминологию, очевидно, надо понимать именно в указанном смысле. Неучастие во властных отношениях не как физическая попытка отгородиться, а как игнорирование их по существу, их непризнание, неподтверждение, включающее несоответствие выдвигаемой общественными отношениями норме, стандарту, любой константе -- вероятно, необходимый путь к внеиерархическому миру. Я имею в виду, конечно, неучастие, свободное от какой-либо заявленности и представленности, каких-либо форм манифестации (в виде доктрины или учения), -- характеристик, которые сами по себе есть типы иерархического конституирования. А также от любых организационных или даже коллективных форм, предполагающих создание общего языка и инструментария, неминуемое возникновение обязательств, регламентов и, соответственно, командных схем.
Чтобы детальнее разобраться в том, какие возможности существуют у аиерархического проекта, временно переключимся на структуру самого коммуникационного процесса. Как бы скучно эти слова ни звучали, результат увлекателен и многообещаюх.
В коммуникационном процессе можно вычленить, по меньшей мере, два уровня связей -- один, отвечающий за обмен информационными сигналами, которые относятся к тому, по поводу чего в данный момент происходит общение, то есть за собственно содержание коммуникации, и другой, представляющий собой обмен сообщениями другого логического типа, придающими некую модальность предыдущим (9, 13). Если первый тип сообщений -- это, скажем, что-то вроде высказывания "дай мне эту штуку" и ответа "на, возьми", то второй представляет собой обмен невербальными сигналами типа "хорошо, что мы сотрудничаем" и, к примеру, "а я не очень этим доволен". Этот, более высокий, уровень коммуникации классифицирует предыдущий и, по сути, является для него смыслообразующим. В данном случае, высказывание "дай мне эту штуку" было произнесено в такой манере и с такой интонацией (или в таком контексте), что партнеру и окружающим была заметна инициация кооперации. Мимика или интонация ответа, в свою очередь, позволяют судить об отказе собеседника от предлагаемой ему кооперации. Таким, чаще всего бессознательным, способом оба обозначают свои отношения, по крайней мере, в некой локальной области. Они могут говорить о чем угодно, скажем, о погоде, одновременно излучая симпатию или ненависть, что будет звучать не параллельно светской беседе, а будет включено в ее ткань. Названный уровень коммуникации в целом отвечает за отношения общающихся субъектов. Смысл действия, или, как его еще называют, личностный смысл, и есть отношение.
Разговор может перейти непосредственно к теме взаимоотношений, к "выяснению отношений". Тогда данная тема станет содержанием общения, а более высокий логический уровень займут отношения общающихся по поводу их отношений: скажем, разговор о дружбе может осуществляться не только в дружелюбной, но и в агрессивной манере, что, конечно же, повлияет на исход беседы. Напротив, оба могут продолжать говорить об "этой штуке", несмотря на то, что уже давно фактически перешли к взаимным объяснениям и упрекам, то есть стали выяснять отношения на неадекватном для подобного случая языке содержания общения. Так, кстати, чаще всего действуют, когда этика, страх за репутацию или провозглашаемое следование демократическим принципам не позволяют прямо перейти к разбору взаимных претензий или прямому давлению (политического противника обвиняют в коррупции и т.п.). Наши собеседники, наконец, вообще могут перейти к разговору на языке отношений -- рукопожатиям, объятиям, молчаливому хмыканью, хохоту, мордобою. При этом "за кадром", уровнем выше, все равно будет сохраняться более общий смысл действий, и в какой-то момент один из собеседников, услышавший, скажем, похихикиванье другого, может спросить: "А что ты, собственно, хочешь этим сказать?"
Общение может быть представлено в качестве многоуровневого явления, в котором каждый более высокий уровень, метауровень, является смыслообразующим для предыдущего. Общественные отношения протекают в наслоениях смыслов, реальные смыслы отношений власти могут быть чрезвычайно удалены от форм действительности, которые эти отношения принимают.
Как отмечают Пол Вацлавик и его коллеги, общение на уровне взаимоотношений представляет собой обмен сообщениями "вот каким я вижу себя в наших отношениях с тобой в данной ситуации" и соответствующими реакциями на эти сообщения -- "а я представляю себя в наших отношениях таким-то, а тебя таким-то". Они называют это самоопределением в общении каждого из его участников (13). Собственно говоря, это и есть язык метакоммуникации, посредством которого формулируется тот или иной вариант общения, схема взаимоотношений. В отношениях господина и раба, если они последовательно сохраняют свой комплементарный характер, согласие и согласованность, их разговор все время, во всех фрагментах их взаимодействия, звучит примерно так: "Я приказываю тебе как рабу, подчиняющемуся мне как господину". -- "Я подчиняюсь тебе как господину, приказывающему мне как рабу". Если же один из людей вынуждает другого, приказывает ему подчиниться, то есть так или иначе заставляет включиться с ним в комплементарные отношения рабства-подчинения, то мы имеем дело с метакомплементарными отношениями и, соответственно, логически более высоким уровнем смыслообразования. Этот же человек может прямо не требовать, но создавать специальные условия (и организовать ряд самостоятельных действий) для того, чтобы вынудить другого "добровольно" заключить с ним конвенцию о своем подчинении -- и тогда уже мы имеем дело с метаметакомплементарными отношениями. И так далее.
Вообще любое самоопределение может вызывать три типа ответных реакций, совпадающих с тремя типами суждения в "воображаемой" логике. Это утвердительное суждение, то есть подтверждение самоопределения, отрицательное, то есть его отклонение, и суждение противоречия, или индифферентное. Изобретатель "воображаемой" логики Н. Васильев высказывал следующие мысли: "... последнее суждение есть соединение утвердительного и отрицательного суждений, но такое соединение отлично от каждого из этих элементов ... Суждение противоречия представляет совершенно особый случай по сравнению с утвердительным и отрицательным суждениями, а именно -- соединение противоречащих предикатов, а потому должно считаться совершенно особой формой суждения" (12).
Эти реакции сопряжены с соответствующими самоопределениями отвечающей стороны, за исключением особенностей третьего случая, когда чужое самоопределение игнорируется и собственное "не предъявляется". Авторитарно-иерархическое самоопределение или, точнее, самоопределение, воспринимаемое как таковое (фактически обусловливающее в коммуникации есть воспринимаемое; между производимым кем-то действием и этим же действием, воспринимаемым другим, всегда существует некий "зазор", которым в дальнейших рассуждениях, чтобы их излишне не усложнять, я пренебрегу), -- итак, этот тип самоопределения в качестве подтверждающей ответной реакции получает самоопределение подчинения. В ином случае, при отрицательной реакции, мы имеем дело с неподчинением и самоопределением, возможно, симметричным или даже идентичным отрицаемому. Каждая из названных реакций может разниться по способу и модальности, интенсивности, широте охвата, различаться по другим количественным или качественным характеристикам (42).
Принципиальная разница между подтверждением и отрицанием, с одной стороны, и индифферентной реакцией, то есть неподтверждением -- с другой, состоит в том, считает Р. Лэйнг, что "ответ, содержащий в себе подтверждение, релевантен инициирующему действию, он указывает на признание этого действия и соглашается с его важностью, по крайней мере, для самого инициатора. Реакция подтверждения -- это прямой ответ, ответ "по существу дела" или "в том же разрезе", что и инициирующее действие ... И отказ может служить подтверждением, если он прямой, а не косвенный, признает инициирующее действие как факт, соглашаясь с его значимостью и правом на существование" (42). Отрицание, каким бы оно ни было болезненным, все же предполагает идентификацию того, что не принимается и, следовательно, не оспаривает трезвости взгляда другого на самого себя. Неподтверждением же опровергается существование самого источника этого самоопределения, оно равносильно признанию "ты не существуешь" и способно приводить объект такого отношения к тому или иному внутреннему рассогласованию, дезинтеграции (13). Следует добавить, что, опираясь на практику семейной психотерапии, исследователи обнаружили и несколько другой вариант неподтверждения, как они отмечают, еще более убийственный и изощренный -- когда сам автор сообщения квалифицирует себя как несуществующего, высказывая примерно следующее: "Я на самом деле не здесь, я не существую для тебя" (64).
Теперь рассмотрим более разнообразные варианты реакций, которые вытекают из реакций на самоопределение другого, но направлены уже на само общение, инициированное этим другим.
Если самоопределение инициатора общения подтверждается, это значит, что предлагаемая им модель общения принимается. Другое дело, что такое поведение может быть как следствием принципиального внутреннего согласия, так и уступчивости, послушания, хитрости, подыгрывания, вынужденного или рационального подстраивания и т.п. Понятно, что и сама реакция на самоопределение заметно варьирует не только в пределах названных трех типов, но и и в личностно-смысловом плане. Впрочем, здесь и дальше в пределах этой темы я стараюсь абстрагироваться от всех сложных смысловых вариаций и многочисленных нюансов коммуникативных действий, если только какие-то из них не потребуются для конкретных целей.
Я уже говорил о безынициативном послушании и думаю, что оно действительно представляет собой любопытный пример смешения подтверждения и неподтверждения, когда в целом комплементарная модель общения подтверждается, но не подтверждается предполагаемая властью роль другой стороны как энергичного и самостоятельного подчиненного. Власть в данном случае оказывается в довольно сложном положении: для поддержания эффективной схемы взаимодействия она должна настоятельным образом рекомендовать подчиненному быть инициативным, приказывать ему быть самостоятельным, что по сути аналогично известному практически невыполнимому парадоксальному предписанию "Будь спонтанным!".
Отказ от предлагаемой модели коммуникации следует из отклонения самоопределения и может заключаться во встречном инициировании другого типа или порядка общения, ответной агрессии, переговорах по поводу предложенной схемы общения, то есть любой попытки замены не устраивающей модели. Многие из рассмотренных выше техник отрицания относятся как раз к данному варианту реагирования. Отказ и, в частности, агрессивное неприятие, как правило, являются непринятием лишь конкретной иерархической системы, сам же принцип доминирования, сохраняемый в виде устойчивой поведенческой парадигмы, применяется впоследствии на другом "материале".
Подтверждение и отклонение самоопределения, однако, могут иметь своим следствием и другие типы поведения. Реакция бегства, стремление к изоляции, как понятные реакции неучастия, могут наступать в обоих случаях и быть, с одной стороны, попытками отгородиться от отклоняемого неприятного (сюда можно отнести, пожалуй, все эскапистские формы протеста -- алкоголь, наркотики, отшельничество, суицид и проч.), с другой же стороны, реакциями страха, защиты, спасения, проявляющимися вследствие признания за оппонентом небезопасных силы и власти, каковые тот и демонстрирует. Надо заметить, что противоположные мотивы и смыслы в реакциях социального бегства часто смешаны, и эта полимотивированность "выдает" линии бегства, открыто манифестируемые в качестве форм протеста, как не всегда состоятельные.
Другой двойственный тип -- реакция уклонения от общения, характеризующаяся отсылкой к некому симптому, как правило, ложному. Не желая подчиняться, индивид может симулировать глухоту, тупость, непонимание, плохую память, занятость, болезнь, неловкость, сумасшествие и т.п. Примерно так действует герой Торнтона Уайлдера: "Я ответил ему тем безмятежным взглядом, который взял на вооружение в армии, где абсурд не знает границ, и мы, мелкая сошка, не можем защититься иначе, как изображая непроходимую тупость" (71). Тем самым внешне как бы признается возможность подтверждающей реакции, но фактически общение отклоняется, сокрытию чего служит ссылка на помехи со стороны неких не зависящих от индивида сил или обстоятельств ("я бы не возражал, но, видите, не могу"). Неплохое тактическое (и неиерархическое) средство протеста, имеющее, однако, существенные ограничительные пределы -- в таком обмане нетрудно усомниться (как известно, симуляция наиболее убедительных и действенных симптомов, таких как душевная болезнь, требует высочайшего мастерства); обман и сам легко может перерасти в способ издевательства, агрессивного глумления, средство сознательного провоцирования, свойственного уже скорее иерархическим тактикам власти. В других вариантах эта техника может иметь смешанный характер, включая элементы бреда и путаницы, присущие больше реакции неподтверждения: "... когда вас начинает шпынять надутая власть, тактика должна быть следующей: улыбайтесь дружелюбно, даже почтительно, понизьте голос, изобразите частичную глухоту и без устали несите всякую околесицу. В результате господин бурбон возвышает голос, теряет рассудок и (самое главное) привлекает к месту происшествия третьих лиц" (71).
Стоит напомнить соображения Бахтина, который отмечал, что в
литературе находит широкое применение форма "непонимания"
(нарочитого у автора и простодушно-наивного у героев), служащая
разоблачению "дурной условности" -- в быту, морали, в политике,
искусстве и т.п. (7).
Отказ через бегство и симптом находится на полпути к наиболее интересному и перспективному, с моей точки зрения, способу реагирования, а точнее, типу поведения и деятельности. Исключение общения, о чем, наконец, пойдет речь -- это прежде всего отсутствие какой-либо реакции из всех вышеперечисленных. В идеальном варианте это вообще отсутствие понятной реакции. Это действие, не определенное в смысловом отношении адресантом и, соответственно, совершенно не понятное адресату. Поведение может вообще не быть обращено на партнера или никак не соответствовать его действиям и поступкам, их смыслу. Я думаю, что любую неопределенную реакцию в коммуникации по большому счету следует рассматривать как технику свертывания коммуникации, сведения ее на нет. Подобная реакция характеризуется отсутствием привычных, узнаваемых знаков подтверждения или отрицания, она не является, как можно подумать, формой пренебрежения или неприязни, которые связаны скорее с различными техниками отказа от общения.
Важнейший пример такого случая -- поведение мелвилловского персонажа, писца в конторе стряпчего, Бартлби, всегда использовавшего для невыполнения указаний хозяина странную неопределенную формулу "я бы не предпочел". "Формула, -- пишет Делез, -- все сметает на своем пути, ибо безжалостно уничтожает как предпочтительное, так и непредпочтительное. Она упраздняет понятие, к которому относится и которое она отвергает, а заодно и другое понятие, которое, как кажется, она сохраняет и которое становится невозможным. В самом деле, она делает их неразличимыми: несет с собой пустоты неразличимости, неопределенности, которые постоянно занимают все больше места между непредпочтительными и предпочтительными действиями. Упраздняется всякая особенность, всякая точка отсчета" (19). Восхищенный этой формулой неповиновения, Делез заключает: "Бартлби является не больным, а врачом для больной Америки, Medicine-man, новым Христом или братом для всех нас". Не Христом, конечно.
В качестве техник исключения называют такие феномены коммуникации, как самоопровержение и дисквалификация сообщения, изменение и отклонение от темы или предмета разговора, незавершение предложений, невразумительную речь, непоследовательность, буквальную интерпретацию метафор и метафорическую интерпретацию конкретных замечаний (13, 64). Понятно, что сказанное в основном относится к тем или иным формам безразличия, невнимания, неотзывчивости, каковые в действительности встречаются довольно часто и имеют смешанный, локальный, эпизодический характер. Иногда, однако, эти формы характеризуются постоянством применения и определенной последовательностью, что случается, скажем, в "шизогенных" семьях.
Рассматриваемый механизм декоммуникации, -- очевидно, что-то близкое к тому, что Делез в другой своей работе назвал "вакуолями не-коммуникации", позволяющими ускользнуть от контроля (21). Кажется, нечто похожее Поршнев именовал контрсуггестией, обозначая этим термином различные асемантические техники, применявшиеся еще древним человеком в ответ на внушающее воздействие речевого обращения (58).
Реакция исключения общения базируется, главным образом, на неподтверждении чужого самоопределения, но она, как следует даже из последнего уайлдеровского примера, а также случая Бартлби, может, пусть и не всегда здраво и осознанно, использоваться и как прием, как тактическая операция для отклонения самоопределения оппонента. Темы тактической защитной неопределенности я подробнее коснусь позже, сейчас только замечу, что в ней все же установлены те или иные пределы непонимания, я же интересуюсь неограниченными величинами необъясненного.
Такое поведение, конечно, в значительной мере свойственно людям с диагнозом "шизофрения". Неподтверждение, используемое в шизофренической модели взаимодействия и ведущее к развалу коммуникаций, Сельвини Палаццоли называет высшим пилотажем коммуникативных маневров (64). "Можно наблюдать, как шизофреник избегает или искажает все, что могло бы идентифицировать либо его самого, либо лицо, к которому он обращается. Он может устранить все, что указывает на принадлежность этого сообщения, и в частности -- ссылки на отношения между двумя идентифицируемыми людьми с определенными стилями и предпосылками, управляющими их поведением в этих отношениях. Он может избегать всего, что дало бы возможность другому интерпретировать его слова. Он может скрывать, что он говорит метафорами или специальным кодом, и он постарается исказить или скрыть любую пространственно-временную привязку. Если взять за аналогию телеграфный бланк, можно сказать, что шизофреник опускает все, что должно быть вписано в служебную часть бланка, и модифицирует текст основного сообщения так, чтобы исказить или скрыть указания на эти метакоммуникативные элементы нормального целостного сообщения. То, что останется, скорее всего будет метафорическим высказыванием, не помеченным как таковое. В крайних случаях не остается ничего, кроме монотонной передачи сообщения "Между нами нет отношений"" (9).
По мнению Вацлавика, основная проблема шизофреников состоит в том, чтобы одновременно и не общаться, и отрицать, что их поведение -- это все же общение (13). В нашем же случае -- в наиболее желательных его формах -- речь идет об исключении общения по мотиву непризнания (отказа от) предлагаемого типа общения, но одновременно и о непризнании того, что имеется в виду отказ. Возможно, это тоже что-то типа "шизофренического языка", но дело еще и в том, что не должен признаваться и факт использования этого языка. Если иметь в виду клинические аспекты шизофрении, надо сказать, что в различных элементах "непонятного" поведения шизофреников, в их жестах и позах все же имеется свой обнаруживаемый смысл (84). Отсюда (но не только отсюда) вытекает необходимость самостоятельной неопределенной деятельности (не отдельного действия), сохраняющей неопределенность на ряде метауровней.
Довольно нелегко, но, тем не менее, необходимо представить себе подобную живую реакцию в бескомпромиссном, максимально полном, истинном выражении, соответствующем "неживому" максимализму логического подхода, примененному в анализе Васильева: "Суждение противоречия есть суждение, потому что суждение есть высказывание истинного, а если в каком-нибудь мире противоречие реально, истинно, то высказывание противоречий будет истинным и, значит, будет суждением" (12). В выражении активного и интеллектуального действия, деятельности.
В какой мере неподтверждение является по сути непризнанием существования источника заявленного самоопределения, в такой же мере исключение общения есть непризнание данного общения как такового. Исключение общения, в отличие от всех других способов реагирования на иерархическую модель коммуникации -- находящихся в рамках иерархического поля, базирующихся на фактическом признании достоверности, действительности, действенности этой схемы и выстраивающих линии поведения в соответствии с поведением другого и на его языках, -- есть единственный внеиерархический путь социальной активности.