Сталкиваясь с неопределенностью, накатывающей на него объективными признаками реального явления и некой природной силы, человек теряет опору, а ведь он привык во всем и повсюду руководствоваться знаками и указателями, позволяющими интерпретировать смысл происходящего. Речь, по существу, идет о языке, или системе кодов, используемых в коммуникации всеми ее участниками и являющимися если не гарантией ее успешности, то, по крайней мере, обязательным условием таковой. Неиспользование подобных кодов и их разрушение ведет к распаду коммуникации -- подобно тому, как два корреспондента, не владеющие общей системой письменности, не смогут напрямую вести обмен почтовыми посланиями. Привлекаемый к их делу посредник, переводчик или какое-то ретранслирующее устройство -- все равно некий код, использующий шифры перевода. Неопределенная активность предполагает и необщение с переводчиком, вообще молчание, не предлагающее взамен никаких других знакомых и незнакомых символов, даже знаков собственной идентификации, и, конечно, мнений по поводу кодов. Наш иерархический путешественник попадает в зону нерасчлененности, где все путеводители теряют свои волшебные свойства. Их можно выбросить. Он теперь должен все сам.
В общем, вот основное, что мне хотелось бы сказать в этой главе. Те, кого не интересуют детали, могут сразу перейти к дальнейшим главам, где сказано о существующих практиках и возможных элементах неопределенного поведения. Оставшимся будет предложено несколько более подробное описание языка человеческого общения и разные аспекты его неиспользования.
Восприятие познаваемого мира у человека и у человечества осуществляется через фильтры, в которых реальность проходит некое субъективное расчленение, обретая своеобразную упорядоченность и объяснение. По В. Налимову, основными фильтрами сознания, перерабатывающими чувственный опыт взаимодействия человека с миром, являются: 1) пространство, то есть возможность интерпретировать мир через множество возможных геометрий, 2) время -- как идея и числовая мера изменчивости, 3) число, модели исчисляемости окружающего мира, 4) вероятность -- как мера размытости наших представлений о происходящем (48). Исчисление, как вытекает из математической природы всех названных механизмов фильтрации, может быть отнесено к разряду первичных, архетипических принципов. Очевидно тогда, что к еще более общим, базовым принципам человеческого сознания следует отнести отвлечение от реальности через абстрактные категории. Таковые имеют внешне выраженные знаковые отображения -- цифру, формулу, схематическую последовательность, а также букву, слово, рисунок, любой иконический и неиконический знак -- более или менее стабильные конструкции, являющиеся основополагающими элементами языка общения.
Упорядочение информации в коммуникации происходит при посредстве многообразных лингвистических и психосоциальных констант, которые находятся в сложных взаимодействиях друг с другом. Первостепенный интерес в данной связи вызывают системы представлений о реальном и отношений к реальному, которые, будучи стандартизированы в рамках той или иной культуры или субкультуры, а также в рамках индивидуальности, выполняют роль организаторов социального поведения, подчиняя его определенному порядку. Речь идет о выработанных обществом значениях предметов, явлений, событий. Это некие стабильные смысловые системы, реализующиеся через такие общеизвестные феномены, как знание, понятие, а также норма, привычка, эталон, ценность и т.п., и отличающиеся от сугубо индивидуальных, чрезвычайно подвижных (иногда мгновенных) смыслов -- уникальных представлений и отношений, которые возникают в конкретных пространственно-временных координатах и в них же исчезают.
Значения передаются, или, по мнению Поршнева, внушаются в процессе коммуникативного воздействия -- речевого прежде всего (59). То есть, иначе говоря, в основном они некритически усваиваются в ходе приспособления индивидуального сознания к социальной реальности. Сама "технология" индивидуального присвоения значений обладает различимыми чертами иерархического подчинения, построенного на неаналитическом принятии чужих субъективных содержаний. В этой связи иногда говорят об имплантации социокультурных норм и образцов, которые не воспринимаются людьми как привнесенные извне, а переживаются как собственные и кристаллизуются в сознании человека на протяжении всей жизни.
Уникальные индивидуальные мотивы, личностные смыслы ищут свое воплощение в "готовых", выработанных предшествующим общественным опытом значениях, более или менее адекватных этим смыслам (39). Личностные смыслы переплетаются со значениями, часто полностью срастаются с ними, становятся значениями, превращаются в стереотипы, направляющие поведение и деятельность по заранее прочерченной траектории. Но стереотипы "не совпадают с реальностью, поскольку уходят от конкретного и довольствуются предвзятыми, застывшими и однозначными представлениями, которым индивидуум склонен приписывать почти магическую силу" (1).
Значения, в свою очередь, обретают свое выражение и аккумулируются в знаках -- которые, как представляется, и есть свернутые стандартизированные отношения или их символы (мне кажутся наглядными, но совсем не исчерпывающими примеры как всевозможных народных примет или, скажем, простой улыбки, так и торговой марки, государственного символики, дорожного знака). Человек, таким образом, говоря упрощенно, чаще всего действует по системе сценариев, заданной некой семиотической картой. Если многие элементы рассматриваемого процесса остаются скрытыми даже от пристального внимания, то совершенно очевидна зависимость существенного числа человеческих поступков от традиции, моды, суеверия, канона, правила, обычая и проч. И в первую очередь, от вербальных систем.
Язык, используемый в вербальной коммуникации, упорядочивает мир в соответствии со своими собственными, внутренними законами. Как полагает К. Ажеж, фонологическая и грамматическая системы каждого языка связаны между собой разнообразными связями взаимодействия, которые во внеязыковой действительности не соответствуют ничему: "Противопоставляясь последней, они обусловливают автономию языков как моделей производства смысла. По этой причине языки функционируют как хранилища понятий или как классификационные принципы ... языки представляют наше восприятие мира в расчлененном виде, в виде линейно упорядоченных знаков ... язык наделен способностью воссоздавать мир, упорядочивая его в соответствии со своими категориями" (3). Некоторые исследователи называют доминирующее влияние свойств языка "тиранией лингвистической обусловленности" и обращают внимание на полную несовместимость двух первичных систем, в которых протекает существование человека: живой системы, динамичной и циркулярной, с одной стороны, и символической системы, дескриптивной, статичной и линейной -- с другой (64). Лингвистическая система (к тому же с заложенными в ней оценочностью и морализмом), является препятствием к восприятию и производству уникальных и подвижных индивидуальных смыслов. Энциклопедии, справочники и словари -- это очаги (и сгустки) когнитивной определенности, помогающие превращать индивидуальное бытие в кошмар срежиссированной жизни.
То же -- музеи, пинакотеки, кунсткамеры. Зверинцы, ботанические сады, компьютеры, банки. Калькуляторы, кладбища, каталоги, таблицы. Пистолеты, рифмы и коробки для пиццы. Упорядочиватели.
Сходными чертами обладает язык эстетической гармонии: он классифицирует ценное и неценное, определяет меру качества как явно художественного, так и явно внехудожественного явления, разделяет на "красивое" и "некрасивое" и тем самым отделяет желательное от нежелательного. Желательное становится главенствующим и одновременно средством притяжения, вовлечения в нужный манипулятивный контакт и соответствующего использования, а нежелательное -- второсортным, оттесняемым и подчиненным уже как всякое социально невостребованное. Критерии структурности и гармоничности, равно как и требования обоснованности, обусловленности, оправданности, применяются ко всяким новым, новаторским подходам. Вспомним мнение философа Друскина, отказавшего поэту-заумнику Игорю Терентьеву в новаторстве именно по причине отсутствия у того интенций к созданию "новой эстетики", но тут же не согласимся со строгим критиком, и вовсе не потому, что он философ, еврей и гомосексуалист.
Константы возникают не только путем выдумывания или отпочкования новых стандартов, какого-либо дополнения существующих констант или их саморазвития, но они также вырастают из сопротивления существующему порядку вещей. Отрицание утверждает себя прежде всего через формирование противопоставленных отрицаемому знаков и значений.
Подчиненность человека образам, структурным критериям, логическим схемам означает его бытование в мире гештальтов, целостных образно-семантических систем, руководящих его поступками. "Единичный человек, -- писал Эрнст Юнгер, -- включен в обширную иерархию гештальтов -- сил, которые невозможно даже и вообразить себе достаточно действенными, ощутимыми и необходимыми. Сам единичный человек становится их иносказанием, их представителем, а мощь, богатство, смысл его жизни зависят от того, насколько он причастен порядку и противоборству гештальтов" (81). Конфигурации значений подавляют и перерабатывают индивидуальность, но они же, ослабляя волю к неиерархизированной жизни, создают взамен архетипы порядка, ощущение душевного комфорта и чувство "уверенности в завтрашнем дне". Люди в большинстве своем склонны следовать обыденной логике и "здравому смыслу", особенно очевидно их пристрастие к бытовым обобщениям и суждению по ассоциации и аналогии там, где эти приемы совсем неуместны, -- в области человеческих отношений и понимания сокровенных личностных содержаний.
То, что в теории информации называется избыточностью, то есть свойством структуры, характеризующимся способностью достраивать ее недостающую часть исходя из наличных элементов, постоянно присутствует в моделях жизненного существования: человек непрерывно достраивает структуры своих поступков и модели интерпретации чужого поведения на основе личного и усвоенного общественного опыта; человек таким же образом прогнозирует, предвосхищает будущие события. В повседневной жизни, насыщенной многообразными взаимоотношениями, это служит основной причиной предвзятости, предубеждений, предрассудков, условностей, стирающих и стандартизирующих индивидуальность, делающих ее подчиненной знаку, а через знак -- любым силам, освоившим производство знака. На основе сетки актуальных значений люди домысливают прошлое, а оно, не существовавшее никогда прошлое, превращается в знаковую аргументацию для субъектов манипуляции настоящим. На влечении человека к завершению структуры построены многочисленные коммерческие технологии.
Авторитет. Что заставляет людей внимать речам, слепо следовать
мнениям других только по той причине, что те -- всеобщие любимцы?
Сами процедуры общения людей представляют собой достаточно регламентированные последовательности взаимных действий и сигналов. Люди действуют в соответствии с определенными правилами и ритуалами, которые являются не просто элементами все того же языка коммуникации, но и, как считается, средствами предупреждения "отклонений" и "беспорядка". Последовательности эти далеко не всегда полностью предсказуемы, но иногда имеют почти запрограммированный характер, доводя поведение участников общения до автоматического следования некой фабульной логике.
"Диван, перед ним стол, по бокам два кресла, на столе лампа, альбомы. Входят гость и гостья. Хозяйка дома усаживается на диван и усаживает рядом с собой гостью; хозяин садится в кресло направо, а гость в кресло налево. И то, как они будут вести разговор, никому из них ненужный, и как гость попросит разрешения курить, как хозяйка скажет "ах, пожалуйста", а хозяин зажжет спичку и подвинет к гостю пепельницу, и тот аллюр, каким горничная принесет чай с печеньем, и манера отказа гостьи от второй чашки чаю, и интонация вопроса "может быть, вы хотите со сливками" и пр. и т.д. ... -- все это, если вдуматься, если вчувствоваться, отдает тоской машины, отливающей сальные свечи, когда повсюду уже электричество, -- машины, владелец которой умер, позабыв остановить завод, все еще откуда-то течет в нее сало, и машина все работает и работает, заржавленная, скрипучая, громоздкая, неуклюжая, никому, т.е. решительно никому, ненужная" (25).
Общепринятое значение диалога может частично или полностью заменять, нивелировать его нужность для обоих субъектов, и так построена действительно значительная часть жизни. Многие поступки людей являются следствием условных договоренностей, косвенных конвенций, что превращаются порой в непреложные правила, навязываемые индивиду (мода, сословный стандарт потребления, "хорошие манеры"). Власть устоявшихся, дежурных отношений над личностным смыслом, формы над чувством, над субъективной и неорганизованной интенцией является неотъемлемой характеристикой жизни "по значениям". Люди начинают даже переживать то, что "должны", исходя из сетки бытующих стандартов чувствования.
А еще -- псевдоморфоз и опасения за репутацию.
Характеризуя форму как привычную посредницу власти, Ванейгем в "Революции повседневной жизни" приводит очень уместные здесь слова Гомбровича: "Мы до сих пор продолжаем думать, что нашим поведением правят чувства, мысли или идеи, в то время как Форму мы принимаем за безобидный орнамент или аксессуар. И когда вдова, следуя за гробом своего мужа, тихо плачет, мы думаем, что она плачет, потому что чувствует боль своей утраты. Когда какой-нибудь инженер, врач или адвокат убивает свою жену, своих детей или друга, мы считаем, что к убийству его подтолкнули инстинкты кровожадности и насилия. Когда какой-нибудь политик публично говорит глупости, путается или врет, мы объясняем, что он дурак, потому что тупо изъясняется. Но в реальности дело обстоит так: человеческое существо самореализуется не в непосредственной манере, соответствующей его природе, но всегда через определенную Форму, и эта Форма, образ существования, способ говорить и реагировать, происходят не из него самого, но привнесены извне ... Когда вы сознательно противопоставите себя Форме? Когда вы перестанете отождествлять себя с тем, что определяет вас?" (11).
Ведь прекрасно знаю, что действительное потепление, таянье снега, запахи природы начинаются здесь не раньше апреля, но все равно, как и многие другие, упорно ожидаю весны уже с марта, весеннего месяца по календарю. И по-настоящему мучаюсь так каждый год.
Разные правила находятся в сложных взаимосвязях и в некотором взаимном подчинении. Предписывающие и ограничивающие правила, которые определяют репертуар поведения, порой сами требуют определения, чему служат правила, вводящие понятия или формулирующие более общие принципы для первых. Последние, в свою очередь, тоже обладают не одним уровнем. Мета- и метаметаправила человеческого общения, по всей видимости, следует рассматривать в качестве базовых констант коммуникационного процесса и основных условий успешного (то есть достигающего поставленных задач) общения. По Грайсу, вступая в контакт, люди прежде всего руководствуются принципом кооперации, исходят из достижения совместных целей. То есть хотят общаться и придают значение диалогу. Выполнению этого принципа служит ряд конкретных постулатов, объединяемых в несколько категорий. Категория количества связана с необходимым объемом передаваемой информации -- сообщение должно содержать не больше, но и не меньше информации, чем требуется для выполнения целей текущего диалога. Категория качества связана с истинностью передаваемой информации -- "не сообщай того, что считаешь ложным" и "не говори того, на что у тебя нет достаточных оснований". Категория отношения представлена постулатом релевантности, требующим придерживаться предмета общения, темы диалога. К категории способа относится общий постулат ясности сообщения: он распадается на несколько частных постулатов, требующих избегать запутанности, непоследовательности, неоднозначности (18). Здесь в точности указаны как методы поддержания расчлененности и неоднородности, так и некоторые прямые пути ухода от них.
Другие правила и конвенции требуют, чтобы партнеры координировали взаимное поведение (принцип очередности, правила дорожного движения, принципы ролевого разделения), избегали взаимной агрессии, опирались на общие знания, выполняли свои обещания. Множество из используемых норм человеческого взаимодействия имеет официально признанный характер и их нарушение оговаривается в законах, другие относятся лишь к области этики. Не буду перебирать многообразные нравственно-этические нормы, регулирующие коммуникацию, считаю достаточным упомянуть известный принцип вежливости Дж. Лича, смысл которого в том, что партнеру необходимо придавать ту социальную роль (я бы добавил: и самоопределение), на которую он претендует (6). Принцип включает максимы такта, великодушия, одобрения, скромности, согласия, симпатии. Эта отражающая идеальные этические отношения модель по сути базируется на признании логики иерархии и выражает преобладание стиля подчинения. Вежливость -- это значение, форма уступчивости, и она есть маска ("Улыбайтесь!"). Но даже при искреннем исполнении названных максим всегда кто-то уступчивей -- в противном случае, как замечает и сам Лич, происходит прагматический парадокс по типу "комедии бездействия", когда оба, сначала не желая уступить другому в вежливости, внезапно одновременно принимают уступку противной стороны.
Правила общения требуют также, чтобы партнеры были как-то обозначены, чтобы и адресант, и адресат сообщения были соответствующим, достаточным для данного диалога образом идентифицированы. Чтобы они имели имя или порядковый номер, половую идентичность, социальную принадлежность, какие-то особенности, соответствующие направленности конкретной коммуникации (цвет кожи, кредитоспособность, профессиональные знания и проч.). Чтобы, наконец, они неожиданно не исчезли.
Контроль за определенностью, фиксированностью, стабильностью -- неотъемлемое свойство и постоянная забота общества и государства, создающих и поддерживающих системы ценностей и норм, навязывающих эталоны потребления, коммуникативные стандарты и проч. Само "успешное" общение с его обязательными нормативами является важнейшим нормативом человеческого существования, будучи средством движения вверх по иерархической лестнице и во многом критерием стратификации в управленческих вертикалях. Навыки коммуникативного захвата в расставленные товарные, услуговые, идеологические сети действуют через смысловую фиксированность, каковая образуется при помощи унификации желаний, централизации экономического и символического капитала и стандартизации демонических сил.
Тоффлер, доказывающий, что мы живем в эру всемогущей децентрализации и капитал, собственность, став полностью символическими (электронные деньги, виртуальные ресурсы, знания и т.п.), теперь рассредоточены по многим головам, и, стало быть, все являются сособственниками средств производства (70), прав, однако, лишь в одном, что у рабочих в головах -- тоже символы. Но настоящие абстракции-манипуляторы, власть в обществе и над обществом -- не у них.
"Для успешного функционирования иерархии необходимы все более высокие уровни абстракции. И дело не только в том, что концепция иерархии сама является абстракцией. Появилась необходимость выделять людей в отдельные категории -- классы и касты, в свою очередь тоже являющиеся абстракциями. Накопление повлекло за собой специализацию, а вместе с ней и резкое повышение значимости ролей. Отождествление человека с ролью -- это абстракция ... Появление счета, а потом и математики позволило людям манипулировать абстрактными символами, которые можно было использовать и для других, более широких целей ...
Историю человечества можно рассматривать с точки зрения реализации все более усложняющихся абстракций ... Ценность -- это абстракция. Придание символической ценности металлам, камням, монетам, бумажным деньгам, кредитным карточкам, акциям и облигациям подразумевает использование все более высоких уровней абстракции для обеспечения все более сложных форм обмена. Таков еще один способ достижения власти. Законы природы -- это абстракции, так же как понятия добра и зла, моральные устои и мировоззрения -- все, что регулирует человеческие взаимоотношения. Правила, так же как и культурные роли, -- это тоже абстракции ...
Власть в обществе напрямую зависит от того, кто создает и контролирует его систему символов. В течение всей истории абстракциями осознанно или неосознанно пользовались те, кто создавал их в собственных интересах для обоснования своих привилегий" (35).
Язык -- такое же манипулятивное средство, частный случай. Слова -- это не только приказы и требования, они -- посредники во всех коммуникациях, и потому выстраивание нужной коммуникации опирается на специально подбираемые знаки и символы. "У языка есть замечательная особенность -- служить потаенным источником власти ... тот, кто полностью владеет языком, удерживает в своих руках большую власть, чем тот, кто владеет языком нетвердо ... Власть заинтересована в единстве языка, вариативность доставляет ей одни неудобства, ведь если варьируют способы выражения, которые сами по себе могут затруднить денежное обращение, значит, варьируют и способы мышления ... попадая в руки тех, кто ставит себе целью определять поведение других, язык становится орудием власти в самом прямом смысле слова. Часто язык другого изучают для того, чтобы вести с этим другим торговлю, но столь же часто, если не чаще, чтобы подчинить его своей власти, политической или религиозной" (3).
Уровень содержания общения и уровень взаимоотношений используют разные системы кодирования. Вслед за Вацлавиком (13) полагаю вполне уместным использовать здесь понятия цифровой и аналоговой коммуникации, понимая, что аналоговое (характеризующее взаимоотношения), оно же невербальное, может становиться предметом цифрового общения (путем не совсем точной ретрансляции). Коммуникация по осуществлению власти, как и коммуникация по осуществлению дружбы, затрагивающая самоопределения общающихся субъектов, относится исключительно к области отношений, то есть всегда некого метауровня общения, но чаще всего ведется через систему цифровых кодов. Многослойность коммуникации власти в повседневной общественной жизни означает многоступенчатое отдаление глубинных смыслов и применение слоев цифрового кодирования (слова, числовые переменные, знаки событий и т.п.). Именно удаленные глубинные смыслы и есть "беспредметность", которая представляет собой не отсутствие предметов, как ее часто понимают, а отражение, нет, изображение отношений, смыслов в чистом виде (в "предметности" же всегда смешано содержание и отношение, как в любом поступке). Вообще-то я -- о беспредметном искусстве, оно -- лучший пример.
Отношения власти опосредуются константами, преимущественно цифровыми по своей природе; существующие цифровые знаки (коды) заряжаются властью в необходимости использования властью или создаются в процессе власти. У власти, как и у любых аналоговых связей, существуют и собственные знаки (укус, например, или поощрительный кивок); вообще аналоговые сигналы превращаются в систему приблизительных аналоговых знаков (в правила и "постулаты" или просто в "знаки общения" -- например, улыбка превращается в знак улыбки), но легко и часто преобразовываются в цифровые (знак улыбки в слово "улыбка", дружба -- в "дружба" и т.п.), но и цифровые, конечно, обращаются в аналоговые (нейтральный букет цветов может стать, как известно, важным признаком внимания). Я говорю к тому, что иерархия оперирует символами как деньгами, пользуется, как деньгами, которые и есть символы и конвертация власти. Но деньги, как и другие символы, живут сами по себе, и не совсем понятно, какие к ним могут быть особые претензии.
Сильнейшая власть привычки, подчас самой глупой, над человеком вызывает в нем зудящее беспокойство, стоит только случайно нарушить принятый внутренний регламент или даже не очень важный его элемент. Тяга индивидуума к стереотипизированному поведению используется системами власти для ориентации его в выгодном направлении. О механизмах скрытого воздействия на человека через его стереотипы можно прочитать в любом учебнике по "психологии влияния".
Реклама, торговля, пропаганда -- все действует через принятие знака, значения, тебя вовлекают в контакт и извлекают прибыль из твоей тяги к значению. В подчинении общепринятому знаку, пожалуй, больше всего подчинения стоящему за ним обществу, общественному мнению (или субобществу и субмнению), в том числе и напрямую -- мнению о твоих социальных качествах, в частности, об иерархических способностях. Мне кажется, что здесь право на существование имеет напрашивающаяся условная параллель с модным образом человека-зомби. Только это рефлексирующий зомби.
Для того, чтобы эффективно управлять людьми, им внушают, что иерархия всегда была, всегда есть и всегда будет, что чтобы хорошо жить, надо выиграть войну, что все дело в мудром правителе и честных чиновниках, а также инициативных гражданах, что вся история "являет собой примеры". И исторические факты действительно всегда все подтверждают. Константа -- вообще вещь авторитетная, поскольку раз она вообще еще есть, значит она заслуживает того, чтобы на нее опереться, даже как на точку отрицания. Она -- скрытый символ стабильности и спокойствия, а что лучше для манипулирования в социальной политике, чем символы размеренной, уверенной, прочной жизни? Она безопасна, поскольку предсказуема. Она -- знак стабильности в смысле стабильности выбора, всегда между константой и ее отвержением. Константы это вообще не только элементы коммуникационного языка, а язык, точнее, некий тип метаязыка: принимая константу, ты каждый раз подтверждаешь сам иерархический сценарий.
За ней -- структурирование воспринимаемой и взаимодействующей реальности, обозначение нормы, а значит, очерчивание зоны недопустимого и фиксация отклонений. За счет этого она репрессивна сама по себе. "То, что номиналистская тенденция искусства в своем крайнем проявлении, в отказе от изначально заданных категорий порядка, влечет за собой социальные последствия, очевидно на примере позиции, занимаемой врагами нового искусства ... Их симпатия к тому, что на их языке зовется идеалом, образцом, является симпатией, имеющей непосредственное отношение к общественной, особенно сексуальной, репрессии" (2). Будучи средством и олицетворением власти (как одобренный и принятый эталон), константы сами становятся властью. Любые константы могут становиться средствами власти и властью. Даже обычные признаки дружбы немедленно станут ею, когда мы того захотим -- "сделай это, ведь мы же друзья!".
Не надо членить запахи -- разве я тогда буду раздражаться из-за чьей-либо нестерпимой вони в вагоне?
В любом обществе большое значение придается оппозиции "порядокбеспорядок". Противопоставление этих двух миров носит характер борьбы добра и зла. Начиная с самых древних времен, зло неизменно отождествляется с беспорядком, с разнообразными иррациональными силами, с нарушением покоя и гармонии, в которых должны пребывать человек, природа и общество вообще. В соответствии с этим, порядок, означающий меру, норму, структуру, иерархию, рассматривался как атрибут и цель божественного, беспорядок же -- как принадлежность сатанинских сил, стремящихся ввергнуть существующее в хаос, в пустоту, в Ничто. В некоторых ранних эстетико-философских воззрениях беспорядочное, то есть все алогичное, рассогласованное, какофоническое, нелепое, вздорное, представлялось в качестве категорий, выражающих отрицательные свойства мира; как противопоставленные гармонии они связывались с инфернальными сущностями в силу искажения божественного образца. Аналогичными свойствами наделялся и "низовой" смех, не соответствующий организованному строю вещей. Путаница и невнятность в речах в древности могли относиться к числу проступков, действий, приносящих несчастье (72).
Трикстер с его необузданностью, безответственностью, шутовством, плутовством, непостоянством выступает если не демоническим, то все же теневым персонажем в силу автономности, "отколотости" от дифференцированного сознания. Рассуждая об образе Трикстера, К. Юнг писал: "Очевидно, он представляет собой одну из "психологем", одну из чрезвычайно древних архетипических структур психики. В своем наиболее ярком проявлении он -- подлинное отражение абсолютно недифференцированного человеческого сознания, которое соответствует душе, едва оставившей животный уровень" (61). По завершении "дологической" стадии развития человеческого сознания абсурд, склонность к противоречию, внезнаковой спонтанности были оттеснены в области бокового и порицаемого. Сегодня противоречивое или вообще несемиотическое поведение во всех случаях выступает явным отклонением от нормы (3).
Для Норберта Винера, изобретателя философии автоматизации и оцифровывания, беспорядочность сил природы -- тот же дьявол, выступающий в виде энтропии и прочих помех в коммуникации или упорядочивающей работе ученого. Беспорядочное -- тьма, являющаяся отсутствием света, не сила, но заклятый враг, показывающий меру нашей слабости (16). Затрудняюсь оценить меру проявленного в этих взглядах просвещенного мракобесия (из книги вытекает, например, подобное же "светотеневое" противопоставление капитализма и советского строя), но хочу отметить, что сам такой подход, распространяемый на сферу социального, ведет к тому, что заглушаемое потоками значений новое, новаторское оценивается как помехи и шум. Как то, что, исходя из приоритета собственной системы критериев, следует минимизировать или чем следует пренебречь. "Сигнал может нести информацию для компетентной системы (то есть согласованной по коду с источником сигнала -- П.Г.) и является одновременно шумом для системы некомпетентной. Некомпетентность может обусловливаться как невосприимчивостью к физической реализации сигнала ("не слышу"), так и к различию кодов ("не понимаю")" (57). Это может быть трагичным -- в традиционном историко-культурном смысле, но это и замечательно -- в совершенно другом смысле, который я имею в виду в своей работе.
Социальный порядок традиционно ассоциируется с прочной властью и стабильной иерархией, а беспорядок -- с разрушением сложившихся социальных связей, хаосом и анархией в смысле бездеятельности и попустительства властей и бесчинств, творимых народом. Функция власти, призванной обеспечивать порядок, священна. "Всякий царь есть бог, потомок бога или царствует по божьей благодати. Это сакральный персонаж. Следовательно его нужно изолировать, оборудовать между ним и профанным миром непроницаемые перегородки. В его особе кроется святая сила, образующая благополучие и поддерживающая мировой порядок ... добродетель заключается в том, чтобы оставаться в рамках порядка, находиться на своем месте, довольствоваться своим уделом, держаться в пределах дозволенного, не распоряжаться запретным. Поступая так, человек в меру своих сил поддерживает и весь порядок вселенной" (28). Понятие "беспорядков" всегда означало выступления против властей, стихийные или даже организованные (ср. юридическую формулу "организация массовых беспорядков").
Негативность, "кромешность" всего, связанного с беспорядком, закреплена в обусловливающих действительные отношения лингвистических кодах -- "беспорядок", "непорядок", "бессмыслица", "неопределенность", "неорганизованность", "нелинейность", "безумство", "дисквалификация", "рассогласование" и проч., -- словах, а также выражениях, определяемых через отрицание ("нерасчлененный" -- вовсе не всегда синоним целостности, в данной системе координат -- это непорядок). Замечу, что "насилие", "власть", "смерть", согласно просматриваемой здесь, но, правда, не повсеместно обязательной логике, являются составляющими порядка, а "бессмертие" (известное дьявольское искушение), "безвластие", "ненасилие" -- нет. Это тоже "плохо", это, судя по всему, составляющие антимира.
Явления антимира -- это и пьяные, бродяги, сумасшедшие, демонстрирующие неупорядоченность и непредсказуемость в поступках. Чужаки и изгои, от которых можно ожидать чего угодно. Они сродни колдуну.
Несоответствие нормам психической жизни -- сумасшествие -- нелинейное по своей природе явление, оценивается с точки зрения линейного противопоставления: как беспорядок в сложной системе; психиатрия же интерпретируется как способ борьбы с хаосом. При обсуждении нелинейных процессов на языке говорящего так и вертится: "демоны нелинейности".
Беспорядку, однако, определено надлежащее место в рамках общего порядка, понятие порядка поглощает понятие беспорядка как от него производное и, в соответствии с этим, а также более современными представлениями о мире, может строиться на противоречии между ними. Прежде всего, беспорядок во многих случаях рассматривается всего лишь как особый вид порядка. Это открывает путь к пониманию относительности любого порядка, существования разных, несовпадающих систем упорядочивания. Достаточно простым и понятным примером различного типа упорядочивания может служить "пунктуация последовательности событий", субъективный принцип, группирующий в поведенческих последовательностях определенные блоки (13). Одни и те же последовательности разными людьми членятся на неодинаковые фрагменты, отсюда возникают различные субъективные реальности.
Во многих случаях явления антимира -- это факты, относящиеся к другим способам классификации и структурирования. Понятно, в общем, что к нему причисляются любые феномены, не соответствующие доминирующему в данное время и в данном месте порядку вещей или бунтующие против него. "Господствующему в обществе сознанию то сознание, которое хотело бы подойти к ситуации иначе, путем уклонения от всего устоявшегося, от всего, что затвердело и окаменело, всегда представляется хаотичным" (2). Беспорядок -- это чаще всего запрещенный или порицаемый другой порядок. Или способ установить таковой. Тогда все неумолимо движется к симметричности взаимодействия, а следовательно, к гомеостазису и структурной гармонии.
Временное рассогласование функций и нормативов, как считается, даже полезно для главного порядка, обеспечивает его очищение, обновление, омоложение. Такие задачи выполняет праздник, перерыв в порядке, сходными результатами обладают элементы нарушений правил в социальной деятельности. Как писал Файерабенд, "анархизм помогает достичь прогресса в любом смысле. Даже наилучшая и самая упорядоченная наука будет достигать успехов, только когда время от времени позволит себе немного анархии" (цит. по 31). Подобное "немного перца" главенствует и в общепринятом отношении к идеям художественной свободы, несмотря на то, что действительный авангард в искусстве принципиально чужд всякой смысловой константности и какому-либо кодированию. Художественный "хаос" быстро оказывается источником новой красоты и изощренных форм эстетического наслаждения.
События повседневной жизни, да и сам человеческий язык содержат множество элементов неоднозначности, противоречивости, которые более или менее успешно перекодируются с помощью дешифрующих эти неопределенности значений. Если они никак не перекодируются, то все равно, как правило, дешифруются, но только по другой системе, уже в качестве очень размытой и неустойчивой, по большей части вербальной, категории непонятного, неидентифицируемого, неопределенного.
Природа нелинейна, но это слабый аргумент.
Упорядоченность представляет собой отклонение, говорит Глейк (17), но формула неубедительна и, главное, обращает наше внимание не на то. А что, если переставить местами непорядок и порядок или, еще лучше, логику и абсурд, понятное и непонятное? Вот рассуждения Поршнева: "Обычно абсурд выступает просто как невыполнение условий логики. Но что, если перевернуть: логика -- это невыполнение условий абсурда? Такая инверсия не будет забавой ума и тавтологией, если даст более широкое обобщение. Так оно и есть. Как условия абсурда можно было бы сформулировать противоположности трем основным законам логики: 1) обязательность многозначности (минимум двусмысленности) терминов, т.е. А -- А, 2) обязательность противоречия, 3) вместо "или-или" -- "и-и". В таком случае всякую логичность следует рассматривать как нарушение этих правил. Далее, есть возможность эти формулировки законов абсурда свести к одной позитивной. А именно, формулой абсурда может служить А -- В. Употребив две разные буквы -- А и В -- мы показали, что оба элемента различны, но, соединив их знаком тождества, тремя черточками, мы показали, что они тождественны ... Оба элемента пары, по определению, должны быть столь же несовместимы друг с другом, как нейрофизиологические явления возбуждения и торможения. Но это значит лишь, что и в самом тесном слиянии они не смешиваются ... Эта спайка -- явление особого рода: в глубоком прошлом бессмыслица внушала священный трепет и экстаз, с развитием же самой речи, как и мышления, бессмысленное провоцирует усилия осмысления" (58).
Почему бы в связи с этим не попробовать заменить слово "неопределенность" другим, не имеющим отрицательной, теневой смысловой окраски? Или цифрой? Или квадратиком или кружком? То есть другим значком, символом или вообще картинкой. Или двумя одновременно. Или словом "советский". Или "нененеопределенность". Или, например, "неопределенность". Но, может, все это барахтанья типа "позитивного насилия"? И чтобы не идти на поводу у лингвистической обусловленности, лучше, наоборот, ничего не менять? Так и сделаю. Думаю, что надо руководствоваться чем-то другим, но не знакобоязнью. -- Встретимся где-нибудь на улице, скажем, у цветочного магазина? -- Пожалуй. -- ...который напротив полицейского участка. -- Нет!!! О Боже! (Начинается припадок).
В неопределенности, производимой человеком, неизбежно присутствует другой, неизвестный тип порядка, по крайней мере, если не присутствует, то ищется другими, в силу стремления сознания к упорядочению явлений. Понятия абсурда и формулирования его правил трудно избежать, как невозможно или почти невозможно предотвратить использование ярлыка ненормальности, но чем это так уж может навредить? В русской сказке героя неопределенно ориентируют: "Поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что", а он отправляется и приносит Жар-птицу. Разве плохо?
Квалификация явления как понятного или непонятного прежде всего производится путем применения неких хранящихся в памяти эталонов для сличения с поступающим сигналом. Если память, скажем, не хранит сведений, применимых для такого сопоставления (и эффективного узнавания), человек будет воспринимать только нерасчлененный поток сигналов определенной модальности (27). Эталон, стандарт -- это всегда ожидаемое, узнаваемое и запоминаемое, это всегда образы и структуры. Но смысловое восприятие является системой, состоящей из целого ряда этапов и уровней (по Фессендену): 1) получение информации (звуков, фактов, мыслей); 2) идентификация выделенных из общего фона объектов восприятия; 3) соотнесение получаемой информации с прошлым опытом; 4 и 5) процесс оценивания принятой информации; 6) предвосхищение последующих действий; 7) интроспективная оценка всего процесса. Сказанное распространяется на переработку как единичного сигнала, так и сложных последовательностей. Исходя из модели Дж. Миллера, сюда надо добавить также грамматическую, семантическую, контекстуальную интерпретацию, а также верификацию (см. 27). Поэтому непонимание (и неадекватное понимание) -- это неудачный результат всего процесса многоуровневого осмысления, но оно, конечно, может зависеть от сбоя почти на любом этапе. Если на стадии получения информации оно может быть связано не только с глухотой или слепотой самого воспринимающего субъекта, но и со слабой физической различимостью сигнала, то на стадии смыслового обобщения системы последовательностей сигналов -- как с аналитическим потенциалом реципиента, так и со свойствами самого потока сигналов, например, с его случайной или осознанной противоречивостью.
Центральным, обобщающим признаком здесь надо считать соответствие отправляемого сигнала системе кодов, требуемых особенностями данной коммуникации, рассматривая его более широко, чем просто соответствие упомянутым первичным эталонам сравнения. Стоит иметь в виду и эталоны восприятия, и стандарты оценивания, и стереотипы разнопорядковой интерпретации систем и сложных последовательностей сигналов, в общем, всю многообразную систему знаков и значений. "Понимать язык -- значит употреблять только те сочетания и преобразования знаков, которые не запрещаются употреблением, приняты в данной социальной группе, обозначать объекты и ситуации так, как это делают члены этой группы, иметь, когда используются определенные знаковые средства, те же ожидания, что и у других членов, и выражать свои собственные состояния так, как это делают другие" (47).
Поэтому неопределенность прежде всего связана с новым, до того не существовавшим (или с прочно забытым и ни с чем не соотносимым, не сочетающимся), и с невозможностью подыскать ему соответствующее значение. Принципиальная новизна сама по себе предполагает неиспользование или недостаточное использование в сообщении существующих констант и представляет собой несоответствие эталонам и стандартам, принятым критериям, отклонение от них. В целом, это отсутствие значимой информации, недостаточность предъявленного для соответствующего распознания. В идеале она не соответствует и "стандартам отклонения" (то есть моделям и эталонам отклоняющегося поведения). Надо сказать и о временных параметрах новизны, о неожиданности, внезапности отклонения, то есть о недостатке времени для распознания образа и смысла.
При достаточном количестве времени новое явление или неизвестная комбинация знаков вообще превращается в знак (и в аналоговых, и в цифровых взаимодействиях), любое явление или сочетание оцифровывается, и тогда следует новая комбинация новых знаков и цифр; все детализируется, измельчается, и отношения оцифровываются все тоньше.
Если конкретизировать практику порождения внезнаковой активности, то очевидно, что здесь мы все же имеем дело с социальным поведением, состоящим из неких константных элементарных частиц, поэтому речь по большей части должна идти не просто о неиспользовании констант, а о противоречивом их использовании, которое заключается не только в двусмысленности одного знака или символа или одновременном присутствии противоположных знаков (символов), но и о чередовании того и другого или присутствия и отсутствия того или другого. В этом случае неоднозначность связана с ситуацией выбора из ряда равноценных альтернатив, с конфликтом стимулов. Ребенок слишком умно выражается или говорит басом. Неоднозначность, в частности, обусловливается и затруднениями в фильтрации сигналов: перенасыщенностью информацией, ее излишней детализацией. От потока деталей веет ужасом, а некоторым они вполне нравятся, их пересчитывание успокаивает. Существуют неопределенности, связанные не только с неясной вероятностью исхода события, но также и с неуверенностью ориентации субъекта в самой предложенной системе альтернатив.
Своеобразная "нейтрализация" смысла, используемая в цифровой коммуникации как способ ее игнорирования, менее возможна в том же качестве в этических зонах взаимоотношений. В силу бинарности аналоговых отношений вежливости, неиспользование знака, отклонение от него, не-знак (или не совсем знак), противоречивое его использование скорее означают отказ, несогласие (ср. аналогичную по сути максиму "кто не с нами, тот против нас"). Можно быть либо вежливым, либо невежливым. "Несоблюдение этикетных правил свидетельствует либо о намеренном нарушении норм общественного устройства, либо о недостаточной социальной компетенции. Последнее применительно к взрослым является маркированным выражением чуждости в оппозиции "свой/чужой". Намеренное нарушение этикета (антиэтикетное действие) представляет собой попытку члена социума изменить свой статус и является осложненным вариантом этикетного действия" (29). Поэтому неопределенность в таких случаях, вероятнее всего, может быть связана с механизмом, который я бы условно назвал "больше, чем знак" -- речь идет о превышении необходимого порога вежливости, о преувеличенной вежливости, каковая не запрещена нормами этики и не является прямым признаком неуважения. Стоит сравнить эту технику с "недоукусом", сигналом, которым животное хочет продемонстрировать человеку, что оно с ним играет. Такое поведение животного означает попытку сказать "нет" ("это не укус") в аналоговых взаимодействиях (13). Преувеличенная вежливость не является каким-либо специальным сигналом, но, по мнению Ренате Ратмайр, интерпретируется как недостаточная искренность (62). Такая же бинарность, как в отношениях вежливости, заложена в любых взаимодействиях, обусловленных четким функциональным предназначением и дифференциацией ролей, например, в ситуации покупки товаров или выполнения приказа. В отличие от первого случая, во втором "перевыполнение" возможно и оно не будет аналогом "выполнения": с данными действиями традиционно связано представление о поведении "дурака".
В повседневном толковании неопределенное -- это синоним всего странного, необычного, необъяснимого, тайного. Непредсказуемого, ускользающего, неуловимого. Уворачивание от пуль посредством "раскачивания маятника", но и вероятность внезапного предъявления вещи с вредной стороны. Поэтому непонятное может ощущаться опасным. Чужой, другой, новое может восприниматься агрессивным, противостоящим с целью не дополнения, но устранения или несанкционированного и нежелательного преображения. Любое неопределенное, по своей сути не содержащее признаков очевидной опасности, непрогнозируемо, и потому, очевидно, зрителем допускается худшее. Малевич интересно написал Эль Лисицкому: "... вся цензура по отношению ко мне тоже в таком положении, как Вы, Вы не знаете моей личности, кто я -- "нигилист", "антиматериалист" или "идеалист"; в другом случае затрудняются решить тот же вопрос -- "либо анархист, либо контрреволюционер". Помните, я как-то говорил о том, как на меня напали в лесу несколько человек, но я не обращал внимания, лежал покойно, и это наступающих смутило, и они сказали "либо нож есть, либо что". Так и у Вас, не знаете, кто я ..." (44).
Неясность провоцирует поисковую активность, путаница индуцирует стремление к смыслу и упорядоченности. На этом принципе основаны психотерапевтические методики, а также психологические тесты -- "тест незавершенных предложений", бесформенные чернильные пятна Роршаха, Тематический Апперцептивный Тест и мн. др. -- техники, направленные на обращение человека к зонам стигмы.
Наклеивание ярлыка ненормальности, конечно, может навредить. И в смысле атрибуции поведению стереотипных негативных свойств, и в смысле социальных последствий для его субъекта.
Стигма безумия. В фильме "Сказка о потерянном времени" по пьесе Шварца старичок (на самом деле -- лишь внешне превратившийся в старичка мальчик) говорит по-детски, с соответствующими идеями, лексикой и интонацией. Сидящий рядом настоящий старик называет его "чокнутым" и испуганно уходит. Этолог Конрад Лоренц описывает такой случай: проводя эксперименты по импринтингу утят, он пытался заменять им мать -- ходил вперевалочку, огибал луг восьмерками и беспрерывно крякал. Подняв голову, он увидел за забором толпу смертельно бледных лиц. Туристы не видели утят за высокой травой, и все это было для них совершенно необъяснимым, по существу, безумным поведением (см. 13).
Стигма шифровки. Общий принцип стигматизации в данном случае таков: "за этим непонятным набором букв, слов, поступков обязательно что-то скрыто" -- историческое, эротическое, политическое. Опасное. Дьявольский знак. Сопоставление заумного языка (принципиально асемантического явления) с неким шифром приходит в голову и опытным исследователям, и неграмотным обывателям. В следственном деле Терентьева мы находим придуманную, конечно, им самим, но устроившую следствие формулировку: "беспредметничество" представляет собой способ шифрованной передачи за границу сведений о Советском Союзе. В делах поэтов Хармса и Введенского их поэтическая заумь квалифицируется как способ зашифровки антигосударственной агитации.
Стигма хулиганства. Понятие хулиганства -- вполне удачный пример того, как обозначается поведенческий феномен, который при фиксируемом несоответствии общепринятым нормам не имеет видимых причин и объяснений. В эту "корзину" складываются самые непохожие по своим побудительным мотивам не понятые никем поступки. В каком-то смысле происходит атрибуция симптома (практически, то же, что "неизвестная болезнь" и т.п.). "Хулиган", наряду с прочими ярлыками, становится достаточно общим символом синдрома социальной дезадаптации.
Среди сравнительно нейтральных в этом отношении ярлыков, помимо "псих", все же содержащего явные элементы опасности, есть и другие, относительно безобидные объяснения -- "пьяный", "дурак", "артист".
Маркировка вообще часто производится в терминах и эмоциональных категориях отказа, что неизбежно сближает внеиерархическую по своей сути деятельность с симметричным иерархическим посланием. Стигма, как и любой охранительный импульс, невероятно "адаптивна", хорошим подспорьем для неограниченного развития ее репрессивных возможностей выступает примерно такая казуистическая философия: "Нет более опасного беспорядка, чем тот, который выглядит как порядок, но при этом известно, что часть его, неизвестно какая, на самом деле есть беспорядок" (80).
Важнейший момент, затрудняющий отнесение непонятного поведенческого события к категории отказа, состоит в текучести его "ненормальности". Она должна быть флуктуирующей, непрерывно меняющейся, находящейся в постоянном движении, неизбывной ненормальностью. Она немедленно ускользает от любой смысловой фиксации, в каждый новый момент она предстает в новом обличье. Принципиальны и нецикличность, непериодичность изменений и флуктуаций, отсутствие различительных признаков направленности движения при ощутимых признаках его наличия, беспрестанные перемены и множение его целей. Именно это делает явление непредсказуемым, невычисляемым, создавая даже невозможность его последовательной идентификации с привычными категориями и узнаваемыми формами беспорядочного, ненормального, бессмысленного.
Количество состояний неопределенности несоизмеримо больше, чем количество нормативных состояний порядка. Бейтсон заметил, что есть только один способ сложить слово DONALD и миллионы способов разбросать по столу эти шесть букв (9). Бессюжетное перемещение по вариантам и комбинациям вариантов неопределенности и есть неопределенное поведение, которое и есть само изменение.
Это, в несколько более абстрактном отстоянии, то же, что платоновское измерение "чистого становления" -- вне какой-либо меры и предела, всегда избегающее пауз и остановок, какой-либо фиксации настоящего и указывания на предмет (20). Но это и то же, что потоки, пропускаемые под социальными кодами, линии абсолютного декодирования, противостоящие "фашизму у власти", -- что есть самое важное в делезовском-с-гваттари "Анти-Эдипе", как я понимаю.
Такое "становление" -- это метанеопределенности энного порядка. Всегдашний поиск социумом смысловой составляющей в неясном, в отклоняющемся от заданной определенности обусловливает необходимость бесконечных поведенческих модификаций, выполнения сложной неопределенной деятельности, многократно членящейся на неопределенности. Элементы такой деятельности, разворачиваясь в новые самостоятельные деятельности, послужат основой размножения невнятного, базисом творческого освоения социального мира, не созидающего никаких кодовых конструкций.