Известно, что перекомбинация элементов привычного, переворачивание может вызывать недоумение, возмущение, тревогу, даже шок. Нарушение конвенций, касающихся, например, стиля одежды, может провоцировать сильное беспокойство, поскольку это ведет к изменению природы самой ситуации (5). Восприятие сложного и неопределенного часто связано с настоящим испугом. По Хекхаузену, стимуляция, порождающая "неконгруэнтность", то есть такая, которая не поддается переработке, потому что слишком сложна и противоречива, резко отлична от ожидаемого, известного, понятного, может вызывать сильные эмоциональные реакции, вплоть до панического ужаса. Это в немалой степени заметное явление было, в частности, экспериментально показано на простых примерах: на шимпанзе, у которых возникали "пароксизмы ужаса", когда служитель надевал наизнанку привычную обезьянам куртку, или на младенцах -- если, например, мать, подходя к кроватке, внезапно начинала говорить высоким фальцетом, у них наблюдались аналогичные реакции (75). Вспомним о трепете и экстазе, которые бессмыслица вызывала у древних народов. Непонимание также может вызывать реакции смеха, подавленности, бегства, агрессии. Все они бывают обыкновенными ответами на фрустрацию, возникающую во всех случаях столкновения с неким труднопреодолимым барьером.
Непонятное может служить и нередко служит объектом социальной репрессии -- по мнению Адорно, например, амузия, то есть нечувствительность к искусству, часто переходит в агрессию (2). Но, как мне кажется, этот механизм прежде требует некого обоснования неизбежной опасности непонятного, причем в обыденной терминологии. Обычно при осуществлении акта агрессии необходим некий внутренний и, главным образом, внешний (расчет на общественное мнение и т.п.) повод, как бы объясняющий и оправдывающий применение силы. Должно произойти приписывание необъясненному феномену стабильной вредоносности, а порой и злого умысла, намеренности -- этот механизм обычно используется в провокациях. Оправдание, требуемое для агрессии, кажется, сродни ритуалу, служащему основой, скажем, для судебного фарса. Такой повод как раз и дает стигма, она же значение, в случае амузии или чего-то ей подобного -- клеймо вредного, мешающего. При отсутствии таких объяснительных принципов и возможной оправдательной схемы фрустрация, вероятно, все же может вызывать спонтанную оборонительную агрессию, однако в этом случае, думаю, вполне можно говорить и о безответном фрустрировании.
В любом случае, реакция страха при появлении неизвестного и необычного наблюдается значительно чаще, чем реакция приближения, связанная с любопытством (51). Тревога и страх скорее связаны с отдалением, попытками изолировать себя от источника беспокойства (как раз здесь может наблюдаться реакция агрессивного отпихивания -- совсем не то же самое, что нападение). Самоизоляция конкретного продуцента власти -- одна из ближайших задач элементарных неопределенных поступков.
Развал конкретного акта общения -- это так называемая коммуникативная неудача, изучением которой (как отклонения) занимаются довольно подробно и к причинам которой относят, в частности, такие (я называю наиболее далекие от агрессивной манеры и наиболее близкие к исполнительским возможностям намеренного декоммуникатора): ощущение партнера как не того лица, с которым следует проводить коммуникацию (по статусу, роли, психологическим установкам и т.п.); нарушения канала связи (недостаточная четкость, громкость и т.п.); игнорирование действительного намерения говорящего в ответе на его сообщение (скажем, ответ на форму вопроса, а не на действительный замысел говорящего); использование многозначных средств; употребление незнакомой лексики (жаргонизмов, диалектизмов, неологизмов и проч.); неточное использование различных вербальных и невербальных средств. Оценивая усилия по созданию коммуникативной неудачи, следует, конечно, различать непонимание, неполное понимание и неправильное понимание. Последнее вряд ли стоит оценивать как желаемый результат.
Развал коммуникации, основанной на процедурном регламенте и фиксированных ролях, связан с непредсказуемыми сбоями в распорядке и предписанных им функциональных обязанностях. Александр Введенский так рассуждал о судебной процедуре: "Это дурной театр. Странно, почему человек, которому грозит смерть, должен принимать участие в представлении. Очевидно, не только должен, но и хочет, иначе бы суд не удавался. Да, этот сидящий на скамье уважает суд. Но можно представить себе и такого, который перестал уважать суд. Тогда все пойдет очень странно. Толстый человек, на котором сосредоточено внимание, вместо того, чтобы выполнять свои обязанности по распорядку, не отвечает, потому что ему лень, говорит что и когда хочет, и хохочет невпопад" (14).
Наиболее важным надо считать последовательное воздействие на саму инициирующую контакт иерархическую систему. В интереснейшей, судя по всему, работе Сирлза "Пытаясь свести с ума другого", сформулирован перечень приемов, применяемых с целью активации в другом разных сторон его личности, противоречащих друг другу. Эти приемы сводятся к следующим:
"1. Я вновь и вновь привлекает внимание к таким сторонам личности д, которые д слабо осознает и которые совершенно не соответствуют тому человеку, каковым считает себя д.
2. Я стимулирует д сексуально в той ситуации, в которой искать удовлетворения было бы катастрофичным для д.
3. Я подвергает д стимуляции и фрустрации одновременно или быстро их чередует.
4. Я относится к д одновременно на не связанных между собой уровнях (например, сексуальном и интеллектуальном).
5. Я в пределах одной и той же темы радикально меняет эмоциональный тон с одного на другой (т.е. сначала "серьезно", а затем "в шутку" говорит об одном и том же).
6. Я сохраняет тот же эмоциональный регистр, переключаясь с одной темы на совершенно другую (например, вопрос жизни и смерти обсуждается в том же тоне, что и самое тривиальное происшествие)" (цит. по 42).
Перечисленные приемы индукции противоречия, а фактически, по большей части, "стратагемы" неопределенного поведения, порождают страх несоответствия, неуверенность в себе, внутренний раскол. Здесь вспомним о Бартлби, чья разрушительная формула вызывала оцепенение. Его хозяин "обезоружен, растерян, озадачен, поражен", более того, он начинает вести себя как сумасшедший, в его заверениях начинает проступать какая-то неясная виновность (19).
Надо говорить о "травмирующих" функциях неопределенного поведения, но не в смысле причинения боли, а в смысле внутреннего переструктурирования и рассогласования -- в том субъекте или системе, по отношению к которым оно производится. Неопределенное поведение, перестраивающее и разрушающее конкретную ситуацию коммуникации, становясь последовательностью неподтверждений, выстраивается как бескомпромиссная неотзывчивость, чреватая для ее объекта серьезными психологическими потрясениями. Как заметил один поэт, нет ничего более страшного для человека, чем другой человек, которому нет до него никакого дела. То же, думаю, применимо и к социальной структуре, у которой, правда, нет чувств, но зато имеются заменяющие их многообразные поведенческие переменные, механизмы самоорганизации, а также коллективные переживания.
Главным в этом процессе является обессмысливание иерархической коммуникативной ситуации, лишение ее приданного ей смысла за счет обессмысливания опосредующих ее констант (правил, языка, других знаков). Должно продуцироваться недоверие к константе, как к конкретной, так и к любой. При этом происходит дискредитация знака без его замены и возможности восстановления. Утрата доверия к константе без предложения альтернативы влечет за собой "смазывание" константы -- она начинает "плыть" в поисках замены себе. Сознание иерархизатора будет безнадежно пытаться перестроить систему опор и от этого потерпит фиаско. В отличие от практик detournement или "глушения культуры" должно происходить принципиальное обессмысливание, уворачивающееся от любых знаковых аналогий.
В этом ключе можно рассуждать о радикальной субъективности и спонтанности, поведенческих свойствах, о которых иногда твердят без особого понимания. Речь, мне кажется, прежде всего должна идти о творческой спонтанности (именно ей придавали важную роль дадаисты, а также Рауль Ванейгем в "Революции повседневной жизни"). Я рассматриваю неопределенное поведение как сложнейшую интеллектуальную деятельность, в которой психическая спонтанность не должна служить основой, а должна быть питанием импровизационных, игровых свойств. Как умную, настоящую игру "без мыслей о последствиях", но с мыслями о причинах. Не всегда удовольствие, но обязательно -- самореализацию в изобретательности. По сути, игру в молчание. Она действенна прежде всего в тех обществах, где власть базируется на "участии" и "согласии", на "низовой" инициативе, в сферах, где иерархическая коммуникация имеет (уни)форму сотрудничества.