Вначале речь пойдет об элементарных техниках неопределенного поведения, неких простых базовых операциях, создающих "условные единицы" непонимания. Это и примеры, лучше указывающие общее направление необходимой активности, чем отвлеченные теоретические рассуждения. Их, по большей части, не стоит рассматривать как самостоятельные, изолированные приемы, скорее они пригодны только для создания сочетаний и комбинаций, сложного и странного варева, искусства -- почему я и говорю об элементах, или "ерундовых орудиях". Да и вне контекста свойства элементов теряются. Поэтому будем иметь в виду некую условную ситуацию установления иерархического контакта или вовлечения в такой контакт. Надо добавить, что здесь не будет строгого членения на непересекающиеся атомы, возможно, и потому, что таковых не существует. Здесь не будет никаких классификаций, хотя я их и люблю. По крайней мере, если продолжать физико-химические параллели, мы встретимся и с атомами, и с молекулами, и, наверное, даже с материалом -- в смысле тканью, так же как в таблице Менделеева, которая, будучи исполнена в виде школьного наглядного пособия, представляет собой большой лист бумаги, наклеенный на полотно.
Молчание. Физическое, коммуникативное молчание (и в словах, и в действиях). Это, возможно, один из самых многозначных видов реагирования. В различных коммуникативных ситуациях молчанию может придаваться и приписываться какой угодно смысл, даже в обозначенном мной контексте возможна существенная смысловая вариативность. Как пишет А. Кибрик, "в "наивной теории речевых актов" молчанию приписывается только одна иллокутивная цель -- "знак согласия". Однако в действительности спектр возможных причин/целей молчания намного шире. Так, участник диалога может молчать, если: он не знает, что сказать или как ответить; он хочет выразить пренебрежение или гнев; он потерял интерес к диалогу; он изумлен репликой собеседника ("вопросительное молчание"); он хочет посмеяться над собеседником, например, поставить его в неловкое положение ("ироническое молчание"); если он не хочет выдать свое мнение и сдерживает свое коммуникативное намерение; наконец, если он несогласен с собеседником, но не решается это выразить ("вежливое молчание") и т.д. ... Априори трудно найти коммуникативное намерение, которое в принципе не может быть выражено молчанием ... Однако в каждом конкретном случае, при фиксированных коммуникативных параметрах (социальные и диалогические роли коммуникантов, жанр и сценарий диалога, момент в развитии диалога, структура коммуникативных намерений, предшествующая реплика), молчание не более многозначно, чем любая ненулевая реплика, и имеет вполне определенную функцию" (33). К вариантам распространенных смыслов молчания надо добавить молчание как знак покорности, молчание раба и слуги, ролевое "помалкивание". Такая же реакция часто внушается и необходимостью избежать невыгодной ситуации, "отмолчаться", чтобы не попасть в зону специального внимания и интереса. "Священное безмолвие", практиковавшееся у православных монахов, несет в себе, наряду с прочими, и смысл отказа от общения с внешним миром. Безмолвие юродивого служило целям укора. Отшельничество, любое бегство -- форма коммуникативного молчания. Пациент, не отвечающий на вопросы психиатра, таким способом сопротивляется "лечебному" вторжению. По своему смыслу молчание также близко к реакции "непонимания", то есть к тому, что может быть интерпретировано как симптом.
Абсолютное молчание, по существу, это вообще отсутствие какой-либо реакции, реплики в диалоге, "ничего", пауза, ступор, торможение любой функции, и если рассуждать с точки зрения отклонения от правил, то правила общения определенно предписывают хоть какую-нибудь форму реагирования на обращенное к субъекту поведение. Полное бездействие охватывает оба уровня общения -- и уровень содержания, и уровень отношений, но понятно, что возможно и частичное молчание, на одном из уровней -- отсутствие ответа "по существу" либо метауровневая (невербальная, контекстуальная и проч.) индифферентность. Кажется, что именно семантическая неопределенность, задаваемая молчанием метауровня, существенна прежде всего. Но полная неопределенность -- все же свойство поступка в целом, и достаточно одному из его уровней "говорить", не молчать, чтобы реплика состоялась. Наиболее развернутая форма неопределенности, очевидно, в том, чтобы либо оба молчали, либо оба "говорили", -- но тогда разное, противоположное. Хотя в качестве интенсивного, слышимого эквивалента молчания может выступать вопль (69). Ему, особому исторжению, не всегда можно сопоставить отчаянье или радость. Не всегда боль. И не всегда -- поэзию, но она точно из вопля. "Обоссанный пистолет" прав, хотя это и не его мысль. Интересно, у кого он это вычитал?
Вариант частичного молчания -- "маска" (маска, псевдоним, аноним), сокрытие некоторых участвующих в обыкновенной коммуникации факторов за ничего не значащим (в идеальном, конечно, случае) туманом или полотном. Это визуальная или знаковая "заслонка", затрудняющая или препятствующая идентификации субъекта или его соотнесению с привычным, выявлению состояния, намерения. Черные очки -- часто такая же ширма, скрывающая цвет и блеск глаз, усмешку и испуг. Шторы, стены, двери. Высокие заборы, темные стекла в автомобилях, охрана.
Интересно принципиальное отсутствие главных признаков идентификации (имени, определенных черт и т.п.) и даже не с целью ускользания от полицейского контроля, а само по себе. Ванейгем писал об анархисте Либертаде, который сжег документы, удостоверявшие его личность; так же поступили чернокожие рабочие Йоханнесбурга (11).
Молчание -- это и немотивированное неисполнение, необязательность. Довольно близко -- "дурашливость", всегдашняя несерьезность, такое похахатывание и все.
Непонятные знаки. Мой знакомый рассказал, что однажды он, истинный манипулятор, проанализировал хранящиеся в памяти своего мобильного телефона текстовые сообщения, как полученные от его подруги, так и отправленные ей. Нашел, естественно, что его тексты содержат в основном признания в любви и разные ласковые слова, тогда как ее -- по большей части сухую и конкретную информацию. О чем ей и сказал по телефону. В ответ на последовавшее за этим его текстовое сообщение "люблю, скучаю (проверим, что ответишь?)" женщина прислала примерно следующее: "!?@_&= = "..." (-?)?!!!". Восклицательные знаки в конце этого бессмысленного набора знаков все же выдают ее эмоции.
Невразумительность речи и поведения, невнятная артикуляция, "галиматья". Препятствующий пониманию текста полиграфический брак. Особенно вещи, заведомо бесполезные, неупотребимые ни в каком (в том числе и эстетическом) качестве. Изобретенный футуристами заумный язык, "не имеющий определенного значения", бессмысленные слова и фразы, неупотребимые неологизмы -- это чаще всего индивидуальные внесознательные смыслы, удалившиеся на большое "расстояние". И почти неразличимые, практически непонятные, но это совсем не означает зашифрованности и дешифруемости "текста", хотя установка на принципиальную непонятность в подобных случаях очевидна, и этот смысл прочитывается, даже манифестируется.
Возможный вариант непонятной активности -- так называемый гиперкинез, представляющий собой набор бессмысленных для окружающих действий. Клара А. сидит на стуле, болтает ногами, затем вскакивает, задирает вверх сорочку, пускается в пляс по комнате, простирает руки, хватается за выключатель, продолжает свои плясовые движения, скрещивает руки на груди, потом складывает их словно для молитвы, становится навытяжку, вытягивает руки вперед, хватает лежащие на столе вещи, отдает честь по-военному, кокетливо озирается и произносит бессвязные слова. Все это -- без особой видимой цели (83).
Близки к зауми и гиперкинезу моментальные лингвистические импровизации, глоссолалии, возникающие в сектантских богослужениях, у юродивых, в фольклорных практиках. Ажеж пишет: "Глоссолалия как маргинальный пример изобретения языка в состоянии медиумического или религиозного транса обычно помещается на расплывчатой периферии нормы. При глоссолалии наблюдается странный симбиоз: коммуникативность уживается в ней с несемиотичностью. Это одновременно и коммуникация, и отсутствие или почти полное отсутствие знаков ... И в то же время в такого рода коммуникации отсутствуют подлинные языковые знаки как некие сущности, которые легко можно выделить благодаря стабильности лежащей в их основе связи между означающим и означаемым и благодаря наличию согласия между членами общества, которые подтверждают законность этих знаков посредством использования их в общении. Таким образом, мы с тревогой обнаруживаем, что данное языковое поведение представляет собой явное отклонение от нормы, извращение конститутивной связи между двумя свойствами, которые в норме должны быть неразрывно связаны друг с другом. На окраинных участках территории знака происходит своеобразная коммуникация, которая обходится без посредничества знаков" (3).
Тот же эффект в конкретной коммуникации имеют любые другие -- естественные, новообразованные, искусственные -- языки, не понятные слушающему, а также предметы, предназначение которых ему неясно. Целям непонимания служат арго и "эзопов язык"; аналоги последнего существуют в современных "примитивных" культурах: описывают, как люди из народности занде пользуются возможностями туманной "косвенной речи" санца, чтобы защититься от возможной недружелюбности своих соплеменников (34). Но все же, в отличие от зауми, это коммуникационные коды, связанные по большей части со специальными субкультурами.
Неоднозначность. Реакция, в которой трудно различить единственный смысл, вызывает растерянность, создает неловкость, возможно, заставляет переспрашивать. Многозначные импульсы вынуждают подыскивать подходящее значение, угадывать и ошибаться.
Размножение "я", преображения, переодевание, многоголосие, исполнение разных ролей дробят идентичность, создают много отражений вместо одного адресата. Баварский король Людвиг II в жизни беспрестанно исполнял роли разных персонажей, причем это зависело от самых разных обстоятельств: от расположения его духа, от только что прочитанной им книги, от местности его пребывания и т.п. Николай Евреинов рассказывал: "... перечислить все игранные им в жизни роли немыслимо, так как Людвиг II относительно большинства из них отличался ревнивою скрытностью. Известно только, что он более или менее часто костюмировался 1) Лоэнгрином, 2) Людовиком XIV, 3) рыцарем ордена св. Георгия, 4) королем Альп, 5) горным духом, 6) Гундингом, 7) рыцарем Тристаном, 8) пилигримом, 9) высоким путешественником ..., 10) маркизом Saverny (из драмы "Marion Delorme") и 11) обыкновенным смертным, например, графом Бергом (во время путешествия по Франции), Себастьяном Ландмахером -- перчаточником из Регенсбурга, Антоном Пихлером -- конторщиком из Вены и др." (25). Не знаю, насколько "король-безумец" был способен разыгрывать незнакомых с ним людей внезапными появлениями в разных обличьях, но судя по его неутолимой страсти к театрализации всего окружающего, у него не было ограничений в импровизационной фантазии. Неопределенное поведение -- это "театр для себя".
Колебания. Неуверенность, нерешительность, метания от одного к другому, неспособность остановиться на чем-то определенном, наконец что-то выбрать.
Взаимоисключающие импульсы. Поведение, построенное на различных внутренних противоречиях и парадоксах, фактически "обнуляющих" его возможный смысл. Выраженное переживание противоположных чувств у людей встречается нередко, шизофреническая же амбивалентность, считает Р. Телле, имеет особый характер. Взаимоисключающие импульсы встречаются одновременно, и они равноценны в проявлениях: человек одновременно и плачет, и смеется. "Оба чувства читаются на его лице. Он переживает сразу страх и радость. Больная шизофренией может называть себя в одной фразе и проституткой, и святой. Поведение изменяется трудно описуемым образом, больной шизофренией одновременно и любит человека, и презирает его. В бреде тоже могут господствовать несоединимые идеи" (67).
Иногда говорят о "неразрешимом смысловом противоречии", разрешение которого невозможно произвести ни путем синтеза, ни путем выбора из альтернатив, ни путем переинтерпретации проблемы при помощи "интерпретативной семантики". Сказанное относится по сути ко всему тому, что я называю неопределенным поведением. Здесь надо провести различие между противоречием и контрастом, использующимся, как правило, для усиления смысловой составляющей, подчеркивания некой сложности и особости предмета.
Лингвисты выделяют такое нормальное в языковой практике явление как "иллокутивное самоубийство", представляющее собой самоотрицание высказывания, самоопровержение, применяющееся с целью нейтрализации сообщаемой информации -- "но это я только что придумал", "но этого не было", "но это неправда" и т.п. Примеры самоуничтожаемой информации -- в текстах Хармса, Беккета, Олега Гастелло ("профашистский" "Последний антисемит" с отказом от фашизма в заключительных сценах). Игорь Терентьев заканчивает одно из своих стихотворений словами "все из пальца высосал", элиминируя и без того неясный смысл.
Особенно интересен более сложный рисунок самоопровержения, примененного тем же Терентьевым в его показаниях по следственному делу 1931 г., где ему инкриминировались "сношения в контрреволюционных целях с иностранным государством" (66). В начале своих показаний он говорит, что был завербован французской контрразведкой, в дальнейшем без каких-либо пояснений называет завербовавшую его контрразведку английской. Затем, вспоминая про те свои показания, где он в действительности говорил про французскую контрразведку, сообщает, что в них он ошибочно говорил об английской контрразведке вместо французской. И, наконец, далее снова называет английскую! Не стану придавать этому случаю однозначный статус хорошо продуманной интеллектуальной игры, призванной нейтрализовать самый тяжкий пункт обвинения, -- возможно, измученный допросами человек непроизвольно путался в им же самим придуманных версиях. Хотя достаточная четкость и подробность, непротиворечивость всех остальных откровений и выдумок позволяют считать, что он сохранял достаточный контроль за повествованием. Немаловажно и то, что при вынесении приговора этот "расстрельный" пункт обвинения был снят.
Важнейшими декоммуникативными свойствами обладает противоречие между двумя уровнями сообщения, двумя типами предписаний, или так называемое двойное послание (double-bind). Вторичное предписание, существующее на более абстрактном уровне и обычно передающееся невербальными средствами, вступает в конфликт с первичным. Самое простое -- это несоответствие интонации, мимической составляющей высказывания содержанию передаваемой информации или, скажем, действий сопровождающих их словам. Если, например, в отношениях матери с ребенком в ее первичном предписании звучит запрет, то во вторичном, если его выразить словами, звучит что-то типа: "не считай это наказанием", "не подчиняйся моим запретам". Или производится некая команда, но она одновременно отрицается на метауровне (мать -- дочери: "Уходи отсюда, дрянь!", при этом своим телом закрывает возможный выход).
Основными характеристиками ДП-ситуации, как их определяет Бейтсон, являются следующие:
1) индивид включен в очень тесные отношения с другим человеком, поэтому чувствует, что для него жизненно важно точно определить, какого рода сообщения ему передаются, чтобы реагировать правильно;
2) индивид находится в ситуации, когда этот значимый для него человек передает ему одновременно два разноуровневых сообщения, одно из которых отрицает другое;
3) в то же время он не имеет возможности высказываться по поводу получаемых им сообщений, чтобы уточнить, на какое из них реагировать, то есть он не может делать метакоммуникативные утверждения (9).
Принципы поведения, обнаруженные Сирлзом, во многом базируются на условной формуле "двойного послания". Жертва этой ситуации оказывается в замешательстве, начинает сомневаться в достоверности самоопределения, путаться в самооценках, смешивать метафорическое с буквальным, для нее "безопаснее не только соскочить на метафорический уровень сообщений, но еще лучше -- сделать скачок и самому превратиться в кого-то другого или сделать другой скачок и утверждать, что сам он находится совсем в другом месте" (9). Если человек проводит долгое время "в оковах" "двойного послания", его метакоммуникативная система разрушается, он начинает защищать себя способами, которые обозначаются как параноидный (постоянная забота о скрытых смыслах), гебефренический (все принимается буквально и вызывает осмеяние) и кататонический (замкнутость и безучастность).
Несовместимые противоположные импульсы -- и в том, чтобы, как писали про одного современного художника, одновременно находиться "и в мейнстриме, и в искейпе" -- и включаться в адаптивные формы поведения, и постоянно отрицать эту свою включенность. Эта сложная позиция не связана с колебаниями и проблемой выбора, она последовательна как утверждение или как отрицание, в ней и поиск пути преобразования общества, и отвержение общества как такового. Но в ней может быть также и усилие адаптивного включения в действительность на некоем другом уровне, попытка формирования целостной дезадаптивной позиции, возвышающейся над прочими своей красотой с присущей последней репрессивной силой.
Несовпадающие сигналы. Они не совсем перечеркивают, но "снижают" содержательную составляющую и в целом "остраняют" реплику. Можно интересоваться стоимостью товара, лежа в магазине на полу. Можно в судебном заседании попытаться спеть текст приговора в виде арии. Юмористический эффект -- на размытых краях неопределенности, но и на границах страха. Эффект симптома и стигмы приходит, когда несовпадение неоригинально или не настолько оригинально, чтобы можно было запутаться в объяснениях.
Спутанность. В ходе коммуникации один из партнеров может начать смешивать "в одну кучу" различные вопросы, разные темы и подтемы, что производит запутывающий, дезориентирующий эффект. Вместо того, чтобы соблюдать некоторую логическую последовательность в переходе от одного к другому, он одномоментно и недифференцированно сплетает в один узел, "выпаливает" все разом.
Здесь присутствует заметный момент неразличения -- и качественного, и иерархического. По Блейлеру, смешение понятий характерно, в частности, для эпилептической симптоматики. "Не только обороты речи, но и все эпилептическое мышление имеют в себе нечто неясное, неопределенное; границы понятий и идей расплываются, вместо частичных понятий фигурируют общие. Больной путает два различных ареста. Добродетель в виде бережливости больной обозначает словами: "когда так хорошо поступают". Белка "это теперь заяц или кошка или лисица". Даже в математике 16+16 "это приблизительно от 32 до 34"" (82).
Искажение дат и переделка истории как варианты намеренной спутанности применяются в качестве средств идеологического воздействия, но могут и должны использоваться в оборонительной активности.
При шизофренических контаминациях понятия теряют свои четкие очертания и отграничения от других понятий. Это распространяется и на окружающих людей: их особенности сливаются, перемешиваются, что приводит к неузнаванию или ошибочному узнаванию. В экстремальных случаях шизофрений речь становится совершенно непонятной, когда произносятся не связанные между собой слова ("словесная окрошка").
Не знаю точных примеров, но думаю, что есть такие, когда происходит совмещение многих "я", когда разные люди демонстрируют совершенно одинаковые различительные признаки -- имя, другие данные. Конечно же -- многочисленные комедии с близнецами. Государственная идентификационная машина, правда, всегда находится на шаг впереди.
Сдвиг на постороннее. Здесь прежде всего можно говорить о несоответствии реакции теме, предмету коммуникативной ситуации. Это то, что можно назвать "репликой невпопад" или ответом "не по существу", акцентом на побочном и неосновном, отвлечением на постороннее. В таком поведении просматриваются элементы уклонения, хотя более точно смысловая составляющая, подобно другим случаям, определяется метакомпонентой. В некоторых ситуациях, предполагающих, скажем, условно-ритуализированное взаимодействие, не затрагивающее откровенных, "деликатных" или брутальных тем, таким сдвигом может служить прямолинейное, "лобовое" поведение, "правда-матка"; в других -- буквальный ответ на косвенный вопрос, содержащий завуалированную просьбу (вопрос: "попить ничего нет?" -- ответ: "есть!" без соответствующего предложения стакана воды, чашки чая и т.п.); в третьих -- высказывание соображений, никак не относящихся к предмету разговора. Некто Флоран, обвиняемый в судебном заседании, вместо признания пространно рассказывает судьям о своей почти неземной любви к Маргарите (69).
У Лэйнга приводится описание ситуации (диалога матери с сыном), в которой звучит типичное неподтверждение указанного рода, называемое "соскальзывающим ответом". Пятилетний мальчик бежит к матери, держа в руках жирного земляного червя: "Мама, смотри, какой у меня огромный жирный червяк". Мать: "Ты измазался, а ну, иди и немедленно приведи себя в порядок". Ответ звучит невпопад и подчеркивает побочные аспекты ситуации, он обладает фрустрирующим воздействием. Безразличие матери "спровоцировало как минимум временное замешательство, тревогу и чувство вины у мальчика". Кроме того, полагает Лэйнг, если ответ матери выражает общий стиль ее отношения к нему и поскольку в тех рамках, в которых она его воспринимает, обсуждаются только вопросы грязного-чистого, плохого-хорошего и чистый приравнивается к хорошему, а грязный -- к плохому, ему долго придется мучиться над головоломкой грязного-чистого-плохого-хорошего или, возможно, идентифицировать себя в дальнейшем в основном через эти уравнения (42).
"Сдвиговая" реакция может характеризоваться неадекватным уровнем абстракции: там, где речь идет, к примеру, о вполне простых бытовых вещах, применяются иносказания, метафоры, символические действия. Наоборот, излишняя конкретизация, педантизм и буквализм, сосредоточенность на предметных значениях и элементах -- там, где коммуникация ведется исключительно в символико-метафорическом плане.
В ответе "ни к селу, ни к городу" есть эффект сбивки сценарного замысла, применяемого в иерархической модели общения. Владимир Леви полагает удачной любую неадекватную, нелепую реакцию в ситуации, когда к человеку пристают на улице с явно провокационным вопросом или просьбой с тем, чтобы развязать конфликт (37).
Психотерапевт Милтон Эриксон рассказывает такой случай из своей практики: "Однажды в ветреный день 1923 года автор шел на семинар по гипнозу в Висконсинском университете и лицом к лицу столкнулся с мужчиной, огибающим угол здания. Это произошло в тот момент, когда автор боролся с очередным порывом ветра. Пока мужчина набирал воздух в легкие, чтобы сказать что-то, автор демонстративно внимательно взглянул на часы и вежливо, как будто его спрашивали о времени, сказал: "Сейчас точно десять минут третьего", -- хотя стрелка часов приближалась к 16.00, и спокойно пошел дальше. Пройдя полквартала, он оглянулся и увидел, что мужчина еще стоит и смотрит на него в явном замешательстве и недоумении" (79).
Сюда следует также отнести рассеянность, рассредоточенность внимания, постоянное отвлечение на возникающие посторонние перемены и перемещения (так называемое полевое поведение). По критериям обычного общения, в этом присутствует элемент невежливости, хотя рассеянность, по большей части, простительна, пусть она и сильно затрудняет коммуникацию. Прощается как симптом.
Ненормативное количество. Объем необходимой и достаточной информации в диалогических репликах имеет приблизительные границы ("максима количества"). Пониманию препятствует излишняя лаконичность, недоговоренность. Известен эксперимент Авраама Моля по разрушению понятности сообщения: произвольное выбрасывание все большего количества знаков делает сообщение все более непонятным, доходя до предельной точки, при которой средний реципиент уже не в состоянии реконструировать первоначальные формы (46). Незавершенные тексты создают у рецепиента беспокойство и напряженную интенцию к завершению конструкций. Шперрунг мышления при шизофрении -- это внезапный обрыв мыслей, речь может прерваться на середине фразы.
Возможно "затапливание" информацией, что бывает при повышенной "болтливости", когда слушающий начинает терять способности к вычленению существенных составляющих. Элементы повышенной говорливости встречаются у людей с истерическими симптомами. Так называемый "истерический щебет" нарастает в состояниях эмоционального напряжения (32). В нем, как мне кажется, явно присутствует интенция к защите от суггестивной монологичности. Словоизвержение при логоррее все больше переходит к полной бессвязности речи и в этом смысле близко к гиперкинезу, представляющему собой безостановочный, но и беспорядочный поток движений.
Герой Достоевского доказывает эффективность многословия, используемого наряду с сумбурностью изложения: "Ну, я и решил окончательно, что лучше всего говорить, но именно по-бездарному, то есть много, много, много, очень торопиться доказывать и под конец всегда спутаться в своих собственных доказательствах, так чтобы слушатель отошел от вас без конца, разведя руки, а всего бы лучше плюнув. Выйдет, во-первых, что вы уверили в своем простодушии, очень надоели и были непоняты -- все три выгоды разом! Помилуйте, кто после этого станет вас подозревать в таинственных замыслах?" (23).
Надо учитывать, что словоизвержение и любая другая безостановочная активность как доминирование в аудио- и визуальном пространстве могут иметь вытесняющий, иерархический эффект. Формальное (и изолированное) использование этой и ряда других техник неопределенности вообще не исключает противоположных последствий.
Странное ощущение должна производить реплика, обладающая излишней информативностью за счет избыточного характера метакомпоненты: например, "я здороваюсь: здравствуйте!"
Неопределенный симптом. Я не смогу приехать, потому что со мной что-то произошло. Не понимаю что. Болит ли что-нибудь, не осознаю, пока не приду в себя. Не могу больше говорить.
Произвольная композиция. Перетасованные слова и действия, измененная их последовательность, ненормативный порядок создают почти такой же эффект непонимания, что и трансляция непонятных знаков. Слова или, скажем, событийный ряд могут строиться в обратной последовательности, как это сделано, например, футуристами в "Мирсконца".
Необычные физические параметры. Для адекватного восприятия импульса важны громкость, тональность, темп и другие частотные характеристики диалогической реплики. Слишком быстрый или, наоборот, слишком растянутый, замедленный ответ -- препятствия к интерпретации содержащегося в нем смысла. Чересчур тихий, неинтенсивный, едва различимый сигнал и чреват потерями передаваемых содержаний, и обнаруживает аутичные намерения, отсутствие установки на контакт и понимание.
Перепады. Для любой коммуникации существуют некие нормативы временных промежутков между реакциями, а также динамики сменяемости тех или иных параметров диалога. В нарушение названных стандартов -- отстающая или опережающая реакция, создающая сбивки в ритмическом рисунке диалога. Встречаются внезапные смены тем, неожиданное "перескакивание" с предмета на предмет (что-то подобное бывает при "полевом поведении", когда человек постоянно переключается на все новое, попадающее в его поле зрения). С внезапностью связана непредсказуемость, невозможность предугадать дальнейшие поступки. Строго говоря, непредсказуемость основывается на целом ряде факторов и явлений, среди них и направленность неожиданной активности. Есть люди и страны, к которым относятся с подозрением и по причине непрогнозируемости, неясности обнаруживаемых ими тенденций поведения, и из-за спонтанности (эмоциональности, непродуманности, скороспелости) принимаемых ими решений.
К такой зыбкой поведенческой материи можно отнести резкие перепады настроений, смену возбуждения столь же интенсивным торможением, внезапные и необъяснимые эмоциональные, мимические реакции. "В поведении моего друга меня сразу поразила некая непоследовательность -- некий алогизм; и я скоро понял, что проистекал он от многих слабых и тщетных попыток унять постоянную дрожь -- крайнее нервное возбуждение ... Он был то оживлен, то подавлен. Голос его резко переходил от неуверенной дрожи (когда бодрость совершенно угасала) к того рода энергической сжатости -- тому крутому, неторопливому и гулкому произношению -- тем тяжеловесным, уравновешенным, безукоризненно модулированным гортанным нотам, что можно заметить у безнадежных жертв алкоголя или неисправимых опиоманов в пору их наибольшей взволнованности" (56).
Использование клише. Поскольку в "нормальной жизни", в обыденных поступках и речи постоянно смешиваются штампы и сотворяемое новое, применение одних клише приводит к неразличимости, к смешению с фоном, исчезновению. Это тоже молчание, в том смысле, в каком молчит всякая "избыточная" структура, -- ноль информативности. Может, это вариант мимикрии, а может, и активная сопротивленческая практика, подобная безынициативному послушанию. Нарочное использование стереотипных моделей в искусстве все же, как правило, преследует цели их переосмысления. Кроме настоящего "графомана", в последовательно декоммуникативном варианте их, кажется, не использовал никто.
Представим себе телевизор, по которому постоянно, по всем программам, идут одни лишь знакомые рекламные ролики.
Повторы. Я имею в виду навязчивые повторы, постепенно вызывающие и попытки прекратить общение, и размытие и отторжение передаваемых содержаний. Таким результатом, например, чревата назидательность, характеризующая поведение старых людей. Повторяемость явно связана с избыточностью, как и многословие или использование клише. Склонность к тавтологии иногда перемешивается с чрезмерной обстоятельностью и почти убивает содержание: "Милый Вы господин директор, шлю Вам сердечный привет и желаю Вам от всего сердца доброго здоровья и Божьего благословения, свидетельствую Вам свое почтение и благодарю Вас от всего сердца и желаю всего этого и господину директору и господину пастору и желаю всего этого и всем Вашим родным и прошу Вас от всего сердца, чтобы Вы послали в Rьti письмо, которое я Вам дал на той неделе, и родителям в Rьti я тоже шлю поклон от всего сердца, я также свидетельствую им свое почтение и благодарю их от всего сердца и желаю им также от всего сердца доброго здоровья и Божьего благословения и здоровому и больному и т.п." (82).
В некоторых вещах Хармса (например, "Вываливающиеся старухи") этот прием не только уничтожает оригинальность и, соответственно, информационную и смысловую ценность единичного события, но и порождает комический эффект. Повторы и рифмы имеют определенный экстатический эффект, к достижению которого стремились участники хлыстовских богослужений; он же присух поэтической форме.
Стереотипии -- движения или речевая активность, имеющие ритмический характер. Это, например, стереотипная ходьба взад-вперед, многократное отстегивание и застегиванье кнопок на платье, повторение отдельных бессмысленных слов или фраз, периодическое постукивание по одному и тому же месту кровати и т.п.
А вот пример разговора с эпилептической больной: -- "Как вас зовут?" -- "Марта Глокнер". -- "Сколько вам лет?" -- "Марта Глокнер". -- "Где мы находимся?" -- "Марта Глокнер". -- "Сколько вам лет?" -- "22 года". -- "Где мы находимся?" -- "22 года". -- "Чем вы занимаетесь?" -- "22 года". -- "Кто я такой?" -- "Двоюродный брат Георг". -- "Кто этот господин?" -- "Двоюродный брат Георг" (82).
Интересно, что некоторые слова, обозначающие хаос, построены по принципу рифмы-полуповтора. "Хаос/Хуньдунь ... (в древнекитайской книге "Люйши чуньцю" -- П.Г.) символизирует первоначальную нерасчлененность. Он не случайно помещен в центре -- это указание на его бескачественность -- к нему неприложимы такие определения, как "верх" или "низ", "правое" или "левое", "южное" или "северное". Само слово хуньдунь, относящееся к лексическому классу так называемых полуповторов, по своему фонетическому облику и семантической нагрузке очень близко к словам типа "трали-вали"" (68). Или, добавлю, "Шалтай-Болтай", "шурум-бурум", "hurly-burly" (сумятица, переполох -- англ.).
Нерелевантность адресата. Она -- в обращении к кому-то помимо действительного партнера, к другому, возможно, к отсутствующему или несуществующему или к вовсе неадекватному человеческой коммуникации, но одушевляемому игровой стихией вымышленного диалога. Революционер Камо, симулируя сумасшествие на судебном заседании, не обращал ни на кого внимания и беседовал то ли с кошкой, сидевшей на подоконнике, то ли с птицей за окном.
В каком-то смысле этот элемент представляется коммуникативным отражением молчащей или спутанной самоидентификации (см. выше).
Гиперэтикет. Я уже говорил о приеме "больше, чем знак" (своеобразной слащавой учтивости, "переборе" в соблюдении нормативов) -- что он, не провоцируя последствий, которые влечет за собой неисполнение правил, вызывает подозрения в недостаточной искренности, что, в общем-то, неплохо для создания зоны неразличимости. В крайних проявлениях он, конечно, смыкается с пародией, начинает походить на издевку.
Один мой бывший приятель мог разговаривать, простаивая перед человеком довольно долгое время на коленях и вызывая у того чувство большой неловкости. Он же начинал отряхивать слегка испачканное пальто женщины с заметно большим усердием и назойливостью, чем требовали соответствующие нормы, но, несмотря на пограничность своего поведения, все время оставался как бы в рамках "вежливой помощи". Он же, кстати, буквально по Сирлзу, любил подмечать или подозревать в другом какие-то неприятные для человека стороны его личности, с тем чтобы вызвать у него замешательство.
Эхолалия или эхопраксия. Поршнев рассматривал эхолалическую реакцию в качестве важнейшей технику контрсуггестии. Это ответ тождеством, точным повторением, слепком с предшествующей реакции партнера (58). По поверьям, чтобы избавиться от лешего, человек должен сам на какое-то время уподобиться лешему и все делать наоборот и навыворот по сравнению с собственной природой (65). Возможно, в этом ответе присутствует смысл символического возвращения сигнала отправителю, то есть оно представляет собой сообщение о непринятии посланного адресатом. Тогда это что-то по мотиву подобное обереговому "возвращению опасности" -- бросанию, например, вслед носителю зла какого-либо предмета, с которым символически возвращалось зло (38). Очевидна и близость эхолалической реакции к подражанию техникам власти, "зеркальному" отражению военных или других наступательных действий, что любопытно как прием в своем буквальном воплощении, но абсолютно неоригинально в общем смысле, поскольку это и есть обычная практика войны или революции.
Но если эхолалию, филогенетически восходящую к непроизвольной имитации, попытаться рассмотреть вне непосредственно агрессивных форм взаимодействия, будет ясно, что ее ближайшие "родственники" -- пародия, подделка, но также и плагиат: в делах, в искусствах, в теоретическом мышлении. Роль плагиата в размывании констант достаточно понятна. Прочность константы основана на ее повторяющемся использовании, но на использовании, пропущенном через личностно-смысловую сферу, таком, что она каждый раз приобретает как бы индивидуальное звучание, -- роль откровенного, бесхитростного плагиата заключена в безличном репродуцировании константы и ее превращении в опозоренный манипуляцией, бездушно взломанный, изнасилованный знак. Вот рассуждение Крученых, производившего обратную операцию "очищения" слова: "Лилия прекрасна, но безобразно слово лилия, захватанное и "изнасилованное". Поэтому я называю лилию еуы -- первоначальная чистота восстановлена" (36).
Многие из этих элементарных техник, что порой видно уже из их представления, не "приписаны" однозначно к анти- или внеиерархической деятельности. Голые техники полимотивированны. В разрозненном виде или в сочетаниях они могут применяться и применяются стратегиями, утверждающими иерархическое соотношение, -- так же, примерно, как бегство иногда служит средством заманивания в ловушку, а демонстрация симптома -- способом выиграть время для подготовки наступления. Или вообще -- как сопротивленческая методология и фразеология используются специально в целях замены одного враждебного людям режима другим, более приспособленным к современным технологиям власти.
Часть указанных инструментов явно просто "родом" из таких стратегий, которые я здесь для простоты дальнейших объяснений назову наступательными. Военные и другие агрессивные техники (например, разбой, ограбление, налет) используют внезапность в качестве одного из главных тактических средств нападения, уменьшающих потенциальные потери. Уязвимость понижается также скрытностью действий, разного рода маскировкой, своеобразным тактическим молчанием -- проведением ночных операций (ср. преступление "под покровом ночи"), применением боевой техники, не фиксируемой средствами оборонительного слежения, маскировочной дезинформацией. Современная война, по мнению Кайуа, "удаляется от поединка, сближаясь с охотой или убийством из-за угла. На ней стараются внезапно напасть на слабейшего числом и вооружением противника и уничтожить его наверняка, сами оставаясь по возможности невидимыми и неуязвимыми. Военные действия все чаще ведутся ночью, а также путем взаимного истребления мирного населения, своим трудом обеспечивающего снабжение бойцов ... Теперь нападают внезапно, стремясь получить решающий перевес над ошеломленным противником" (28). Тактика молчания видна в наступательной стратегии социальных элит -- зашторенные окна в машинах, закрытые приемы и судебные процессы, "без комментариев!". Власть при необходимости выступает в роли декоммуникатора, блокирующего механизмы обратной связи: она, например, игнорирует любые попытки диалога, запутывает, заматывает, затягивает, замалчивает, берет на вооружение демагогическое многословие и догматизм, смешивает все в одну кучу, дробит и фрагментирует, вовремя использует отвлекающие маневры, окружает свои действия ореолом таинственности, парализует неизвестностью. Кен Нэбб приводит взятый им из газет гротескный пример сочетания противоположных импульсов: "Южноафриканская компания продает бронетранспортер для подавления демонстраций, с него через усилитель раздается диско-музыка, успокаивающая нервы будущих бунтарей. На этом бронетранспортере, уже купленном одной африканской страной, которую компания не называет, установлена также водяная пушка и слезоточивый газ" (50). Техника "двойного послания" впервые открыта и наиболее известна как техника манипулятивная, имеющая свойство обезоруживать, эффективно управлять, сохраняя за собой роль неуловимого источника ежесекундного доминирования. С помощью неопределенности охраняется определенность. Всегдашний расчет власти -- на непредсказуемость, бесконечное варьирование способов, направлений, ритма наступления. Сумасшедшие разведчики, неуправляемые торпеды, неаналитические операции. "Инновация должна быть по своей сути хаотична" -- утверждает С. Переслегин. -- Непредсказуемость результата означает невозможность для противника оказать сколько-нибудь серьезное и своевременное противодействие" (54). Особенно ценны в военных операциях "стратегии чуда", подчиняющиеся "логике невозможного" -- дерзнувший совершить излишне рискованную атаку должен быть отчасти безумен, и это безумие воздействует на обороняющегося (55). Чрезвычайно удобное средство для манипулирования -- многозначность: всегда сохраняется возможность переинтерпретировать указание и, следовательно, поддерживать в оппоненте неуверенность и страх ожидания. Иван Грозный, безграничный властитель, постоянно реализовал противоположные модели поведения, что создавало эффекты непредсказуемых взрывов (41). Наступающему вояке выгодно дезориентировать, сбивать с толку, подобным же образом ведет себя опытный следователь, допрашивая подозреваемого. Специалистам по гипнотерапии хорошо знаком "метод путаницы" М. Эриксона: делается ряд противоположных, разнонаправленных, взаимоисключающих, различающихся по форме внушений, требующих от испытуемого постоянного переключения внимания. "Если, например, испытуемому делают внушение поднять руку, его выразительно просят поднять правую руку и не двигать левой. Когда врач, повторяя внушение, просит поднять левую руку и не шевелить правой, испытуемый приходит к мысли, что врач не следит за своими словами. Когда испытуемый окончательно убеждается в том, что врач что-то путает, он, сам того не подозревая, начинает сотрудничать с ним (курсив мой. -- П.Г.). В этот момент можно и вовсе запутать пациента, требуя, чтобы он, не двигая руками, в то же время одну поднял, а другой давил вниз" (79). У пациента в состоянии замешательства, объясняет дальнейший механизм внушения сам автор, возникает "непреодолимая, все возрастающая потребность дать какой-то ответ, реакцию, чтобы снять растущее напряжение. Поэтому он с готовностью хватается за первое четко выраженное, понятное сообщение, за предложенную ему связь". Вызывающее, экстравагантное, эксцентричное, скандальное, эпатирующее поведение, агрессивно утверждающее себя новаторство -- неопределенность "на службе" у атакующей активности. Это такая же элитарная поза, как и дендизм, главная черта которого, по соображению д`Оревильи, "состоит в том, чтобы поступать всегда неожиданно, так чтобы ум, привыкший к игу правил, не мог этого предвидеть, рассуждая логически" (22).
Но я думаю, что техники неопределенности изначально все же связаны с защитными импульсами (с оборонительной активностью или, так скажем, защитной мотивационной составляющей), аналогичными функции молчащей или эхолалической контрсуггестии. Однако они используются и присваиваются культурой нападения.
Элемент защиты всегда или почти всегда присутствует в наступательных операциях; вообще, природа любого поступка в иерархической матрице амбивалентна, в нем часто присутствуют обе эти тенденции, выраженные обыкновенно в неравной степени. Эриксоновский метод -- и авторитарный, и сбивающий авторитарный сценарий; в иерархической системе связей все заключено в обладании стратегической инициативой. В поведении людей подобная диалектика ("слабостьвластность") проявляется довольно отчетливо и последовательно: они нередко пользуются одним и тем же способом, например, молчанием, и как средством заграждения от авторитарных попыток, и, одновременно, как попыткой "перехватить инициативу". Поведение атакующего -- всегда в том числе предупреждение возможной перемены ролей, но и обороняющийся может предпринять контратаку. Граница между защитой и нападением есть, но чрезвычайно зыбкая. Контратака в рамках обороны -- все же отбитие атаки, но, строго говоря, не переход в наступление, хотя понятно, что она может в него развиться. Ульрика Майнхоф писала о жестокой и неоправданной англо-американской бомбардировке Дрездена: "Если требуется доказательство, что оборона превращается в агрессию, -- Дрезден такое доказательство" (43). Примерно так революция преобразуется в контрреволюцию. Контратакующая критика или разоружение другого класса или народа-господина не должна означать смены доминанты. Этим антисионизм, как любой антифашизм, отличен от антисемитизма, но способен в него развиться и, не желая замечать различие, напуганные или намеренные легко производят подмену. То же самое -- с "оборонительным национализмом" и "терроризмом". Феминизм, изначально оборонительное движение слабых, образует, замечает Блэк, род фашизма с его привычными атрибутами (10). Не хочется, конечно, злоупотреблять расширительным толкованием известного исторического понятия, но точные аналогии есть и, кроме того, следует, мне кажется, осознавать действительный защитный генезис авторитарно-тоталитарно-фашистских форм.
Сопротивляющееся искусство и искусство сопротивления становятся модными и превращаются в знаки, в музейные сокровища -- "авангард", "андеграунд", "альтернатива", "другое искусство", "ситуационизм". Контркультура бесконечно присваивается корпоративной и массовой культурой. Ее художники -- на службе у брэндов, выборов, дизайна. Присвоение чаще всего производится под видом и с лексикой оборонительных интенций, укрепление этих интенций в виде субкультуры тоже есть присвоение. Во всех подобных переменах явно присутствует какой-то механизм смены мотива (и смысла) через влачащиеся рядом побочный эффект и дополнительный смысл. Близко к этому -- переход из принципиально нового в привычное, затвержденное через повтор. Повторяемость -- убийство оригинальности, в повторяемости техники -- и отсутствие творческой фантазии, и наступательный, утвердительный мотив, этим "самоубийством" чревата сама элементарная техника повтора (см. выше).
В метаматрице, образуемой в пространстве отношений к иерархизму, зарождается непрямое столкновение линий, его утверждающих, с линиями, ему противополагаемыми, его развенчивающими, наступательной неопределенности с защитной неопределенностью. Утверждающие практики ничем не брезгуют, во имя иерархизма поглощается все -- все, по крайней мере, линейное и замкнутое, хоть оно и направлено вовне. Нелинейное и бесконечное, если получается, дробится и распрямляется. Аиерархическое классифицируется и стигматизируется, присваивается. Становится техникой. ""Стратегию чуда" необходимо корректно оттранслировать на языки семантического и эмоционально-территориального контуров: иными словами, она должна быть представлена как сугубо аналитическая. Это требует четкой работы штабов, инициирующих аналитическую составляющую хаотической операции" (55).
Развенчивающие, защитные линии лишь отчасти сотворяют себя похожим, отражающим, образом. Это уже не иерархическое поле. Они свободнее, артистичнее, импровизационно-спонтаннее, в целом "бессознательнее", не так, думаю, ломают и выхолащивают, скорее, развивают характер вовлекаемых техник, изобретают. Любая неаналитическая операция в той мере аналитична, в какой имеется не интенция, но более или менее сформулированная задача.
Понятные области использования защитного неопределенного поведения -- во всех случаях социальных связей, где очевидна твоя полезность вышестоящим инстанциям, где они зависят от тебя и таких, как ты, где их деятельность рассчитана на тебя, когда твоя реакция имеет значение. Оно очевидно и в ситуациях прямого авторитарно-иерархического воздействия -- дидактического конструирования, команды, приказа, даже нападения. Субъективная сторона -- ощущение, что на тебя давят, тебя используют, тобой манипулируют, нужен какой-либо твой потенциал; ты участвуешь в деле вовлечения других в иерархию, в деле создания новых констант и т.п. Вообще, форма конкретной поведенческой активности, характер субъекта и области использования подобной ограниченной, первичной неопределенности во многом определяются конкретной иерархической коммуникацией (уровнем, спецификой, характером опосредования и т.п.). "Ты" -- это может быть цепеллин.
Достаточно емкие "мешки сопротивления" -- в действиях безумцев и пленников, в игровых практиках, в искусстве и радикальной анархической политике. Подчас эти "стратегии" настолько неразличимы между собой, что кажется, будто речь идет о линии защиты, объединенной общим замыслом. Поистине "литература, лубок и сумасшедший дом подают друг другу руки!" (36).
Прудон писал: "Приходилось ли тебе, читатель, присутствовать когда-нибудь при допросе обвиняемого? Приходилось ли тебе наблюдать его хитрость и уловки, увиливания, извороты и запутывание? Разбитый, уличенный во всех своих уловках, подобно дикому зверю, преследуемый безжалостным судьей, постоянно сбиваемый с позиции, он утверждает что-нибудь, затем отрицает то же самое и противоречит себе. Он исчерпывает все приемы диалектики, он в тысячу раз изобретательнее и хитрее, чем тот, кто придумал 72 формы силлогизма" (60). Такой же пленник -- безумец: с его кататоническим ступором, бессвязностью речей, копанием в мелочах и иносказательным красноречием, навязчивыми повторами и психозом спутанности. Аутизм шизофреника -- в отсутствии расчета на слушателя: он может говорить и мало, и очень много, но не на тему, ставить перед собой невыполнимые задачи, действовать отстраненно и изолированно. Его поведение сродни эгоцентризму ребенка с его непонятным языком, молчанием, неспособностью ориентироваться на понимание, противоречивостью, лживостью, "нереалистичными" запросами. Пациент в сетях психиатра или психотерапевта часто предпочитает молчать, и это наряду с различными симптомами психологической защиты, в которых обычно присутствуют элементы спутанности и иррациональности. Поведение юродивого и "дурака" являет "зрелище странное и чудное"; отчуждение от общеупотребимого, невразумительность -- форма общественного протеста. По народной вере, отсутствие здравого смысла, "наобумность" поведения, спонтанность "дурака" -- необходимые условия достижения счастья (65). Спонтанность близка к раскрепощенности пьяного, но от пьянства страдают сердце и печень, а оба они должны быть чистыми у бойца.
Есть события и дни неопределенности, это не только праздники, карнавалы, маскарады, но и "день дурака", когда, в общем-то, может быть не совсем ясно, шутят с тобой или нет. Искусство авангарда обнаруживает принципиальную установку на непонимание, выраженную через молчание, заумь и различные другие асемантические техники, на синтетизм и эклектизм, на принципы случайности (ошибки) и плагиата, на спонтанность воспроизведения (например, "автоматическое письмо"). Важнейшую футуристическую программу -- идею "смешения языков на заумной основе" -- имевшую очевидный смысл разработки новых общеупотребимых систем коммуникативного кодирования, можно, при желании, понимать и как идею единения человеческого рода на других, асемантических принципах. В политических зрелищно-игровых стратегиях RTS ("Захвата улиц") и им подобных присутствует противоречивая срежиссированная спонтанность, неясность для окружающих, театральные способы экспроприации пространства и очевидная бесполезность. Флэш-моб, ставший, по всей вероятности, модным развлечением интеллектуальной молодежи, базируется, однако, на важнейших для будущих живых поведенческих направлений параметрах -- непонятности, театральности, коллективности, анонимности, внезапности. В политической практике современных сопротивленческих движений при всей их двойственности, к которой можно и нужно относиться двояко, применяются путаные линии: децентрализация, запутанная разрозненность, распыленность.
Защитная неопределенность, обладающая рядом недостатков обычного сопротивления (отказа), пытается, конечно, не давать никакого внятного ответа (и тем самым вообще ответа), не предлагать искомую реципиентом связь (в эриксоновской интерпретации), она не укрепляет оппонента (в смысле распространенного эффекта любого противодействия), но способна сама выродиться, перерасти в вариант наступательного движения. Ощутимыми признаками такой возможности являются: 1) использование неразвитых, традиционных поведенческих форм, что привлекает стигматизирующие потоки; 2) эффект давления на оппонента, содержащийся в применении коллективных форм неопределенности; 3) манифестация производимой активности с характерной для такой манифестации субкультурой -- с ее языком, тенденциями к эстетизации структурных элементов, избирательности, авторитарности, а также с этикой противопоставления и проч.; 4) возникновение специфических культов и верований, означающее и формирование авторитетов, и групповое расслоение; ------ 5) будучи включенной в качестве средства в защитную деятельность, неопределенность может смениться на другие, чисто сопротивленческие средства, если мотив, что нередко случается, станет диктовать, "подверстывать под себя" цели; 6) если в ходе практики самостоятельно мотивировать начинает достигаемый эффект замешательства, фрустрации "объекта", то она может перейти в стандартный вариант индивидуалистического наступления -- в достижение такого личного удовольствия, которое является функцией от неудовольствия другого.
Поэтому лучше всего, необходимо, чтобы неопределенное поведение сразу было настроено в качестве самоцели, абсолютной активности ради активности, имеющей самодостаточный мотив изобретательного идееизвержения.
Будучи лишь средством в защитной деятельности, оно, в то же время, может и должно перерастать в самоцель (по механизму "сдвига мотива на цель") -- а это и есть нужный результат. А будучи даже изначально организовано в виде самоцели, оно объективно работает на защиту, так как разрушает константы -- частицы, обладающие наступательным потенциалом. Далее по принципу того же сдвига оно будет вычленять из себя элементы, постоянно образуя самостоятельные деятельности, поэтому так важна многослойность, метауровни.
Некоторые немагистральные направления в культуре и в политике определили такой ориентир с большей или меньшей ясностью, выдвинув в качестве программного принцип противоречия -- а это путь к неограниченной метанеопределенности. Вот что, дурачась, говорили в новогоднем интервью поэт Зданевич и художник Ларионов: " Вы футуристы? -- Да, мы футуристы. -- Вы отрицаете футуризм? -- Да, мы отрицаем футуризм, пусть он исчезнет с лица земли! -- Но вы противоречите сами себе? -- Наша задача противоречить самим себе. -- Вы шарлатаны? -- Да, мы шарлатаны. -- Вы бездарны? -- Да, мы бездарны" (49). А вот Тристан Тцара в своем "Манифесте дада 1918": "Я пишу этот манифест, чтобы показать, что можно одновременно производить противоположные действия, на одном свежем дыхании; я против действий; за непрерывное противоречие, также за утверждение; я ни за, ни против и не даю объяснений, так как я ненавижу здравый смысл ... Порядок = беспорядок, я = не я, утверждение = отрицание; то есть высшие излучения абсолютного искусства" (4). Тот же пробный для политических инициатив путь полвека спустя формулировал трикстер-Хоффман: "Ясность -- вовсе не наша цель. Наша цель вот какая: сбить всех с толку. Беспорядок и кутерьма, сумятица и сумбур разят всех цивилов наповал. Нас не понимают -- и это замечательно: понимая нас, они бы нашли способ нас контролировать ... У нас нет программы. Программа сделала бы наше движение бесплодным. Мы -- воплощенное противоречие. Я не могу этого объяснить. Я и сам этого не понимаю" (78). Его замысел -- "театральная герилья", почти то же самое по своей незрелищной, но игровой сути, что и "тайный театр хаотов" Хаким-Бея.
Игра связана и с вероятностной неопределенностью, и с метанеопределенностью, как, например, в случаях использования джокера, и путающего карты, и дополняющего их. Простые примеры метанеопределенности: продуцирование различных реакций на одинаковые стимулы и, одновременно, одинаковых -- на разные; чередование ритма и аритмии; ситуация выбора между смыслом и бессмыслицей. Это написал не я, а Он. Но и я иногда бываю Им, хотя вообще мое настоящее "я" -- это то Он, то я попеременно. Момент, который я считаю нужным подчеркнуть в связи с этим, -- отмечаемое в шизофрении одновременное присутствие, сосуществование упорядоченного и "разорванного" мышления, быстрая и непредсказуемая смена одного другим (67). Может, такие заключения представляют собой всего-навсего чистейшую стигматизацию многоуровневого неопределенного поведения, смирительную рубашку для творческих дезадаптационных попыток? Или, говоря несколько иначе, клинические формы шизофрении, аутизма, истерии и некоторых других "нервных болезней" и "психических расстройств" и есть наиболее адекватные и полновесные примеры "природной" необходимости в таком поведении и результаты его естественного производства (примерно как педерастию можно интерпретировать в качестве органической формы протеста типовым моделям отношений)? Мы можем в какой-то мере отнести наши рассуждения и к искусству, сославшись на мнение Адорно, который отметил в нем по сути аналогичное свойство -- что произведениям искусства присуща двойственность, дихотомия определенного и неопределенного (2). Только я бы сказал так: искусство -- это и есть то, что содержит в себе подобную дихотомию.
Ближайшие подступы к метанеопределенности возможны через комбинационную составляющую. С ее помощью секрет этой активности раскрывается нам как бесконечное движение сочетаний разных элементов и сочетаний таких сочетаний, но не механических, а живых, дышащих комбинаций, реализующих личностные смыслы, свободные от "одежд" значений. Это всегда, каждый раз -- принципиально новые варианты поведенческой активности, к которым не прирастает знак, сторонний смысл. Это не просто беспрестанная смена каких-либо фрагментарных фабульных последовательностей, но и непериодичность такой смены. Бейтсон говорил, что его интерес -- избыточность в системах, состоящих из избыточных подсистем (8). Я же думаю, что наш интерес, наоборот -- в неопределенности, содержащейся в последовательности неопределенных поступков, состоящей из неопределенных действий, операций и т.д. "Богатство" и сложность такой активности -- в множественности степеней ее свободы и в неограниченной способности осуществлять переходы между различными состояниями и режимами функционирования. В этих ее особенностях прежде всего и заключена перманентная новизна продуцируемого и соответствующий всякой новизне максимум информации, "затапливание" которой само по себе создает эффект "наводнения" серной кислотой (или что там интенсивней), разъедающей все, что стоит на ее пути.
Введенский применял в своей "коммуникативной" поэтической практике множество разных элементов нарушения смысла, но, не ограничиваясь эффектом неправдоподобия, игнорировал признание самой идеи правдоподобности/неправдоподобности. В этом, я думаю, прежде всего, и состоит его идея посягательства на исходные обобщения. "Бессмыслица Введенского, -- замечает Друскин, -- в отличие от абсурда Ионеско, не негативное понятие, а имеет положительное содержание (курсив мой. -- П.Г.), но оно не может быть адекватно сказано на языке, предполагающем подобосущное соответствие текста контексту, знака означаемому" (24).
.............................................................
.............................................................
.............................................................
.............................................................
.........................
Линии и формы внезнакового поведения транзитивны и универсальны, они доступны широкому и неограниченному применению: продуцентом такой активности может выступать любой социальный персонаж, как одиночный, так и коллективный; они способны реализовываться в любых областях человеческого присутствия. Их транзитивность, в частности, заключена в переходах от высказываний, осуществляемых в виде художественного приема, к разнообразным фабулам бытового, публичного, социально-политического поведения и наоборот; от сольных партий к сложной коллективной полифонии; от праздного индивида, простого жителя и его семьи к любым другим действующим социальным организмам: космическому экипажу, школьному классу, шагающему экскаватору, банде коррупционеров, народу, кавалеристу, создателям системных моделей, издательству, мобильным диффузным группам, папе римскому. Эту активность следует рассматривать максимально развернуто: как собственно неопределенное межличностное поведение, неопределенную (в том числе трудовую) деятельность, непонятный продукт деятельности, неясные функции, бесполезные вещи и товар, неясных людей, невнятную информацию и визуальные образы, неразборчивый текст, бесформенность и неоформленность и т.д. Она пребывает в разных состояниях, физических параметрах и экспрессивных вариациях, разворачивается в разнокалиберных семиотических полях, вовлекает в свою стихию и поедает наличные языковые средства, в зависимости от кодовой модальности конкретной коммуникации. Можно сказать "не сотрудничать" (со следствием, властями и т.п.), что будет неверно и чего будет недостаточно. Дело в последовательном непризнании самой дилеммы сотрудничества/несотрудничества. Можно сказать "вести себя непонятно", и это по сути будет правильно -- но надо смотреть пространнее, поскольку речь идет о любых социальных фактах, производимых во всех сферах жизни и самыми разнообразными средствами.
Неопределенное поведение -- это изначально ответ на любое иерархическое послание. Догматические, дидактические, командные, любые константные конфигурации могут содержаться в каждом фрагменте социальной жизни, в связи с чем возникает действительная необходимость в умении читать, "вычислять", вычленять эти послания -- понимать истинные смыслы (мотивы) любых социальных инициатив. Как считал Маркузе, эффективность существующего общественного порядка притупляет способность индивида распознавать репрессивные силы (45). Но чрезмерный поиск отсутствующего скрытого смысла -- та же самая "параноидальная" подозрительность, склонность к разоблачению врагов, что свойственна стигматизирующим, маркирующим иерарщическим системам. Прежде всего, я говорю о раскрытии смыслов в событиях и поступках, а также в вещной, предметной реальности. Непримиримость, постоянная конфликтность -- такие же признаки нахождения в пределах иерархического поля, как и терпимость; многое в подобных качествах -- от неаналитического, поверхностного обобщения, свойственного интеллектуально ослабленным, внутренне безразличным или "фашизоидным" натурам. Самые разные элементы коммуникативного движения в обществе, конечно, не имеют никакого наступательного характера, принимая лишь направления подчинения, бегства, уклонения и т.д. Там, где лучше вовремя остановиться вычисляющему, -- именно в этом месте и проходит граница между защитным и наступательным поиском, но понимания нужной "нулевой" точки можно достичь только тщательной аналитической работой, критическим сопоставительным разбором. Возможны и ментальные тренировочные практики "расширенного смотрения", "смещения", размывающие понятийные рубежи и обнаруживающие прежде неочевидные стороны предметов и явлений, чему способствуют и пространственные перемещения, и самоуглубленность, и переживания, и практика, в которой самовыявляется иерархичность.
Клеймление в терминах симптоматики, эстетики и т.п., настигающее зазевавшегося декоммуникатора, предотвращается техниками ускользания от стигмы, своеобразными "антивирусами", приобретаемыми на ранних витках декодирования. Таковыми, в частности, в разных случаях могут быть: неодиночный, возможно, массовый характер производимой активности, несмотря на индивидуальные смыслы каждой "постановки"; какая-либо связь с весельем, "несерьезным" настроем, растормаживающей беспечностью; отсутствие признаков заготовленности и направленного умысла; обращенность исключительно на (в) себя; отсутствие известных признаков агрессивности, доминирования, вытеснения, навязывания, воспрепятствования, обороны -- или их "погашение", нейтрализация в процессе самоотрицания, чередование с "позитивными" реакциями; несоответствие характера, последовательности действий известным признакам и симптомам. Но в отличие от кодирующих наплывов, все время меняющих "правила игры", потенциал таких техник чрезвычайно ограничен. Отсюда, в частности, обязательность перманентного неопределенного поведения.
Речь об "ответе" достаточно условна, поскольку в обществе, представляющем собой непрерывную коммуникацию -- все так или иначе и "вопрос", и одновременно "ответ". В конце концов, важно просто само по себе продуцирование внезнаковой активности в иерархизированном пространстве, на разных его, в том числе и ключевых, участках. Ее безадресное воспроизводство во всех социальных зонах, особенно, если получается, в зонах наибольшей концентрации иерархических головоломок и константных процедур. Наконец, превращение в естественный, как будто другого и не может быть, поток взаимодействующих с миром беспредметных инициатив. Если защитная неопределенность -- это все же локальная и точечная техника (как сверло), то в своем автономном бытовании она перестает быть инструментом, то есть оружием или орудием, это и не структура, и не доктрина изменения, а само изменение и преобразование.
Внезнаковая активность постепенно отходит от первоначальной защитной функции, выполняющей задачу отрицания иерархической реальности и характеризующейся пристрастностью, реактивностью, особой валентностью, и переходит к "нулевой точке", становясь на которую, она начинает существовать как невалентное естество. Это сначала "ничего не говорящее", но заметное, а потом уже и неразличимое, растворяющееся во всем и растворяющее все в себе.
Она -- театр, импровизационный лабиринт, многомерные непредсказуемые флуктуации субъективного волеизъявления и игрового начала, выращивание себя как процесса искусства. Театр как внеэстетическое преображение, как преэстетическое искусство, как трансформация вне формации, театрализация жизни (25). Игра, где основное вознаграждение, если оно вообще требуется, -- сами производимые действия (10). Это и то важное, на чем должна быть основана современная деколонизирующая политика, -- "динамика сердца", то есть чувственность и интуиция (30). Такой театр не репрезентируется как "театр", его замысел не манифестируется как доктрина или учение, которые способны мигом нарастить субкультурные и культовые атрибуты. И здесь нет ничего общего со специальной таинственностью подготовки к атаке. Ему свойственна скрытность молчавшей до поры, но внезапно пукнувшей чайки. Однако же для театра существенна не только и не столько спонтанность, способная выдать поток стереотипов (см. также о спонтанности агрессии в работах К. Лоренца), сколько изобретательность, интеллектуальная деятельность. Внеэстетизм подразумевает и внеметафоризм и внесимволизм, отсутствие стиля. Театрализация жизни -- не зашифрованное послание к дешифровщикам и, тем более, не элитарный кивок в сторону неспособных расшифровать его "в силу своей безграмотности"; она может лишь до поры выглядеть таковыми, чтобы побуждать привычных или смелых к неудачной расшифровке, а тем самым еще более запутать и сохранить ощущение тайны до конца. И после конца. В наименьшей степени она эксперимент, проективная методика, проба. Но, как эксперимент, рискованна, даже жертвенна, и в этом опять существует опасность возникновения специфических абстракций, формирующих особую мораль, в конце концов, любую мораль.
Будущее поведение людей представляется освобождающимся от знаковости при посредстве коллективности (и взаимности). Действенность коллективных форм здесь, я думаю, не того рода, что обыкновенно при сопротивленческом отрицании, когда массовость является источником силы давления; хотя в нашей ситуации они оперируют масштабностью, распространенностью тенденции, которая образует определенный заслон на пути заглушающего личностные смыслы потока значений. И в подобном развитии -- еще возможный минус для преобразования, увлекающего за собой, получается, через механизм влияния доминанты. Участники, субъекты внеиерархической активности -- одиночки (как всегда юродивые, "дураки", умалишенные), но у них существует множество оснований бывать и быть вместе. Возможны и необходимы временные союзы, когда, например, контекстом поведенческой инициативы выступает сложная, многофакторная, обширная иерархическая система или связь, -- характер оборонительной или автономной активности, самого субъекта декоммуникации подразумевает некоторое соответствие уровню и масштабу взаимодействия. Временные союзы -- не тайные общества с их секретами, эталонами, регламентами, структурой, шифром, авторитетом, церемониями; превращаясь в таковые, они становятся ячейками, боевыми единицами сопротивленческого отрицания, прообразом будущих спецбатальонов наступательной инициативы. Фрагментарные, одиночные действия могут складываться в сотворчество и сочувствование, закладывая основы нового психического и коммуникативного сосуществования. В такой коллективности зарождается перспективная коммуникативность, не требующая использования никаких опосредующих символов, в которой начинают преобладать отношения помощи, единения, сочувствия, сопереживания, а также различные, ныне совсем рудиментарные, экстрасенсорные, волновые сопряжения и т.п.
Таким образом, мыслимое движение преобразования происходит следующим образом: и через фрагментарные (индивидуальные и разовые) инициативы ~ временные союзы ~ совместное и взаимное чувствование; и через непонимание и ощущение недостоверности ~ избегание, разобщение ~ внутренний конфликт, распад ментальных иерархий ~ распад поведенческих иерархий; и через цепочки и сети окружающих коммуникаций. Адресат и адресант никак не фиксированы, они находятся в перманентной инверсии, во встречных декоммуницирующих потоках, иерархический коммуникатор заражается от эпидемии обессмысливания, декоммуникатор испытывает эхолалические деструктурирующие импульсы. Заболевают, точнее, выздоравливают оба -- и помогают остальным.
Путь к безвластному обществу, замечает О`Хара, лежит прежде всего через изменение самой личности (52). Но я уверен, что подобное изменение невозможно в символическом и знаковом мире, где репрессивность разворачивается из даже мельчайшей частицы окостеневшего смысла. Оно по-настоящему может происходить лишь в процессе внеиерархического декоммуникативного контактирования, преобразующего символическое взаимодействие в непосредственные соприкосновения личностных смыслов и других субъективных субстанций, вместе с этим процессом. Возникает другой, асемиотический мир.
Стоит ли здесь говорить о какой-либо "позитивной программе"? Думаю, что цена таким программам лучше всего выражена в словах Уильяма Морриса: "Люди сражаются и проигрывают битву, и то, за что они сражались, наступает, несмотря на их поражение. Когда же оно потом оказывается не тем, на что они надеялись, приходят другие люди, чтобы сражаться за то же самое, но уже под другим именем" (цит. по 74). Или в чем-то типа этого -- или в обратном, когда после предыдущего этапа для позитивности уже не хватает ни сил, ни, главное, понимания, что она уже свернута. Я о том, что не стоит загадывать. В едином процессе преобразования достаточно одной лишь "негативной" программы -- защитного блокирования авторитарно-иерархических попыток, которое вырастает в автономное неопределенное поведение, или сразу самодостаточной внезнаковой активности, сметающей на своем пути даже костяки значений. Новая реальность сформируется сама. "Негативная" программа -- она же "позитивная", что естественным образом вытекает из природы неопределенного поведения как не-атаки, как разупорядочивателя. Если из отрицания путем "сдвига мотива на цель" (или, что то же самое -- превращения средства в мотив) образуется новая социальная реальность, базирующаяся на средствах отказа, прежде всего на насилии, то есть противоположная задуманному реальность, то из внезнаковой активности и коммуникации возникает другая, внезнаковая реальность, всегда пребывавшая в потоках этой активности и не чуждая ей. Противопоставление защитным потокам неопределенности потоков наступательной неопределенности, исходящих от власти, думаю, только ускорит наступление новой эры -- все окончательно перестанут понимать друг друга в терминах современного им настоящего.
Возможно, если следовать мысли Евреинова, который считал, что "в эволюции человеческого духа развитие чувства театральности постоянно предшествует развитию эстетического чувства" (25), новая земная коммуникация должна представляться квинтэссенцией театральности, чудесным смешением бесполезного творчества и непобедоносной любви. Возможно, будущая человеческая психопопуляция приблизительно напоминает то, что, имея в виду прообраз анархического общества будущего, писали о раннем, неотчужденном от природы досимволическом рае с высокоразвитым интеллектом его обитателей, отношениями равноправия, добровольной и совместной деятельностью, отсутствием ролевой специализации, отсутствием чувства собственности, неохраняемыми границами и проч. (см., например, 26). Возможно, надо подробно исследовать весь путь образования ритуала, символа, знака, значения, выделения этих констант из материи внесемиотической, доцивилизационной жизни, зафиксировать этот процессуальный ряд, а потом прокрутить "киноленту" в обратном порядке.
Так, конечно, не выйдет. Может быть, чтобы приблизиться к осознанию и принятию всего такого и ему подобного, миру надо пройти через серию революций. Никакая революция, конечно, не изменит социальный мир в его иерархической предрасположенности -- она будет поддерживать и заново строить пирамиды властей, искать в них себе опору, а значит, возвращать нас к размышлениям и мечтам о других попытках, к попыткам преображения человечества средствами, мало поддающимися описанию. И, как могут полагать пессимисты, практически невозможными.